Москва майская - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 55

А на деле обжимался Серёжа белобрысый с мрачным высоким брюнетом — дядечкой Сундука. И у Губанова его блатарство — тоже поза, решил харьковчанин. И Рыжов его, с которым он в обнимку целый вечер сидит, — не бандит, и сам Лёнечка — сын себе советской служащей и инженера и дома в тапочках ходит.

— Серёжка, ты читал книгу Даниельссона «Гоген в Полинезии»? — спросил он как бы отсыревшего приятеля.

— Нет, Эд, не читал, — дружелюбно ответил тот, разворачиваясь со стулом. — А что, интересное произведение?

— Разоблачающее миф произведение. Рассказывается о реальной жизни Гогена в тропическом раю, восстановленной по документам и свидетельствам очевидцев. Ты знаешь, например, что Гоген был вынужден питаться на Таити европейскими консервами? Он не умел ловить рыбу, а отправившись в горы за дикими бананами (все банановые деревья в деревне кому-то принадлежали), свалился, сломал руку и долго болел после этого. А его жена, подросток-девочка, оказывается, трахалась со всей деревней, ибо таков был таитянский обычай, женщина принадлежит всем мужчинам, ничего предосудительного в этом таитянское общество не видело. Гоген уходил рисовать, а девочка его ебалась преспокойно в тени кустов и деревьев со своими кузенами и с любым, кто пожелает…

— Да, — сказал Серёжка и тускло, но дружелюбно улыбнулся. — Этого надо было ожидать.

— Ты понимаешь, Серёжа, что меня потрясло… Что швед этот, Даниельссон, взял себе и спокойно, по-шведски, подошел к проблеме — поехал и разломал миф, не оставив камня на камне. А миф-то какой красивый был! Глазастые таитянки с круто-синими волосами, красные реки… Земля хлебных деревьев, пальм… Рай, откуда Господь еще не изгнал человека. И вот в раю, оказывается, легендарный Гоген питался консервами, вульгарно, не правда ли?

— Ничего хорошего, — согласился Серёжка.

Ясно было, что Серёжкина флегматичность еще усугубилась от алкоголя и проблема Гогена с консервами его не трогала. Харьковчанина же книга Даниельссона по-настоящему потрясла. Он вдруг открыл, что каждый миф скрывает под собой реальность, часто никак с мифом не сообщавшуюся. Так аляповатая икона конца девятнадцатого века вдруг скрывает, если ее смыть, шедевр пятнадцатого. Но нужно сказать, что открытие это не разочаровало его. Он подумал и решил, что пусть толпы тешатся дешевыми романтическими мифами, — он выбирает реальность. Гоген, питающийся на Таити консервами, обманутый женой-девчонкой, сделался ему куда ближе романтического персонажа со сломанным набок носом в берете. Понравилось ему и то, что Гоген постоянно подсчитывал деньги и мечтал, о чудак, разбогатеть, продавая свои картины…

— Пойдем, Серёжка? Дальше все нажрутся и начнут друг другу морды бить.

— Пойдем, стариканчик.

Серёжка встал. Решив уйти по-английски, они вышли в коридор, который выглядел уже как людная улица. Однако уйти им не удалось. Некто нервный крутанул несколько раз старой конструкции звонок, в момент, когда они уже добрались до двери. Эд открыл дверь.

На пороге стояли трое. Сашка Величанский и Дубовенко поддерживали юношу, с коего обильно стекала кровь. Кровь капала на старый, хорошего дерева, множество раз крашенный пол лестничной площадки. В окровавленном юноше харьковчанин опознал Швальпа.

Эд терялся порой в совершенно банальных ситуациях ежедневной жизни. В экстраординарных ситуациях он, напротив, не терял головы. Пренебрегши сильнейшим пинком своего желудка, означавшим «Вали отсюда немедленно!», он бросился в коммунальную ванную и выскочил оттуда с самым чистым полотенцем, какое нашлось. Разорвав полотенце надвое, он и Серёжка перетянули наскоро распоротые рваные предплечья юноши Швальпа. Таня Самойлова кричала, что у Сандуновских бань находится пункт скорой помощи. Серёжка Бродский и еще один здоровяк были направлены сводить Швальпа вниз, в обратном направлении. Провожая кортеж, Величанский, Таня и харьковчанин обнаружили, что все ступени лестницы, все марши ее залиты кровью юноши Швальпа. Соседи, пробужденные к активности шумами, поочередно на всех этажах открывали двери, просовывали в щели головы, дабы, ужаснувшись крови, захлопнуть их тотчас же.

— Кто-нибудь обязательно вызовет милицию! — сказала Таня.

— Правду говорит женщина. Запахло мусорами, — поддержал Таню Пахомов, явившийся только что, уже очень навеселе, с другого, немладенческого дня рождения. — Лучше бы вымыть пол.

Желудок пнул его больно, без снисхождения. Эд игнорировал последнее предупреждение, взял ведро и тряпку из рук Тани и, спустившись на второй этаж, стал мыть ступени, взбираясь вверх. Величанскому досталась территория от подъезда до второго этажа. Остальной же народ, ничуть не сокрушаясь о судьбе оставленного в прикрытии взвода, споро убегал от опасности. И пьяные и трезвые гости стекли по лестнице, кто коснувшись плеча Эда — «Пока, старичок!», кто молча. Среди прочих тяжело протопали вниз Губанов с адъютантом.

— От работы кони дохнут! — пропел Лёнька насмешливо. — Работайте, парни, работайте, труд облагораживает!

Рыжов поскользнулся на мокрой ступени.

— Еб твою мать!

12

Тихие Величанский, Пахомов и харьковчанин вышли последними, подождав, пока Таня закроет дверь на ключ. Величанский держал на руках юбиляра. Ожидая Таню и спускаясь не спеша по лестнице, выяснили окончательно, сравнив свидетельства, что же случилось со Швальпом. Он выбрел во двор, ища прохлады или приключений. Во дворе он обнаружил бульдозер: домоуправление производило какие-то работы во все дни, кроме воскресенья. Швальп решил продолжить работы в выходной день и попытался завести бульдозер. Пьяный и технически малограмотный, открыть дверь в кабину он не сумел. Возможно, озлившись на бульдозер, обидевшись, Швальп врезал со всей пьяной силой руками в стекла кабины…

Обменяться возмущенными мнениями по поводу вопиюще глупого поведения Швальпа (фразами вроде «Не умеешь пить — не пей!», «Вот мудак какой!») они, однако, не успели. Поскольку у выхода из подъезда их дожидались целых четыре милиционера.

— Вас-то мы и дожидаемся, граждане. Пройдемте с нами! — весело сказал старший. — Там еще кто-нибудь остался?

— Нет, — хладнокровно ответила Таня. — Я заперла дверь. Вот ключи.

Ребенок, арестованный в день первого юбилея, весело скалился из пеленок. Впереди его ожидало, кто знает, может быть, славное криминальное будущее. Не каждому дано быть арестованным в свой триста шестьдесят пятый день существования.

В момент, когда они подошли к пункту скорой помощи (на пороге пункта можно было увидеть замедленно втягивающийся в двери зад смогиста Кублановского, его втискивал внутрь крупный мусор), подъехал и стал неуклюже, без грации разворачиваться милицейский фургон. Так как переулок в этом месте был вопиюще узок и в нем уже был пришвартован, колеса на тротуаре, один милицейский воронок (арестовали, как потом выяснилось, всех без исключения, и Губанова с Рыжовым), то свободы маневра у мусора за рулем было мало. Сопровождающие последнюю группу арестованных коллеги его опрометчиво пересекли переулок перед фургоном, и с ними пересекла переулок Таня Самойлова с дитятей. Не слишком серьезно отнесшись к своим арестованным, двое из них устремились к двери в пункт, один держал вежливо, но настойчиво Таню под локоть, а последний стал добровольно ориентировать шофера в переулке. «Еще! Так… Влево, влево, больше влево забирай!» — командовал он высунувшемуся из окна фургона водителю. Сдавая назад и влево, шофер заслонил тушей фургона троих юношей от пункта скорой помощи и милиционеров. На мгновение арестованные остались одни.

— Мне нельзя попадать в милицию, — сказал Эд Величанскому. — У меня нет прописки!

— Бежим, парни! — шепнул Пахомов, и они сорвались с места. Узкий ремень асфальта быстро замелькал под ногами.

— Стой! Держи! А-аа! У-уу! Гу-гу! — Эти и подобные вскрики раздались за спинами поэтов, несущихся по неумно подымающемуся вверх переулку. Впрочем, если им, принявшим немало алкоголя, было тяжело бежать в гору, то их преследователи, по-видимому, были не в лучшем состоянии: они тяжело лупили по асфальту сапогами и милицейскими ботинками и даже хрипели сзади.