Москва майская - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 37

Женя толкает мать локтем.

— Свадьбу вот дочери празднуем! — Мать гладит дочь по пухлому предплечью.

— Свадьбу — хорошо. Не забывайте только, что вы не одни в Москве. Не слишком шумите. Многие товарищи легли спать, отдыхают после работы.

— Выпей за здоровье молодых, старшина, уважь! — гнусаво гудит Ворошилов, двигаясь к окну с бутылкой водки и стаканами.

— Нельзя. Служба.

Окинув их холодными глазами еще раз, милицейские физиономии поворачиваются в фас и уходят в сторону Садового кольца.

— Второй бы выпил, который помоложе… Но старшина страшный козел. Жлобина… — бормочет Ворошилов, отходя от окна.

— Смычка с классом не удалась, Ворошилкин! — Сидя на полу, Сундуков издевательски осклабился. — Где ж твой знаменитый талант сближения с народом? Пиздел: «Да я, да меня работяги у пивных ларьков от своих не отличают…»

— С мусором трудно коммуникацию установить. Потом вы все выглядите подозрительно. Талик один чего стоит с его костюмчиком. Один бы я запросто с ним общнулся. Еще бы и его на четвертинку расколол… А ты, Лимоныч, перетрухал ведь, сознайся!

— Поставь себя на мое место, Игорь! Или на Миш… на место Эдуарда Вениаминовича!

— Ребята! Я предлагаю убрать стол, будем танцевать!

Свежебрачная хватает пару стульев и тащит их к стене. У нее наследственная профессиональная хватка. Совместно с Нелей она некоторое время подвизалась в уборщицах самого передового журнала на Втором Волконском. Мама Берман, маленькая робкая русская женщина, была и есть профессиональная уборщица. Злодей бухгалтер Берман (во всяком случае таким похотливым тираном изображает папочку Женя) заставляет маму тяжело работать.

— А где мой десерт?!

В каждой компании есть человек, добровольно взявший на себя должность шута горохового. Такие люди служат как бы народным рупором, высказывают вслух коллективные восторги и желания. И на сей раз половина присутствующих желала танцевать, но другая половина, представленная Сундуковым, желала усладить желудок десертом.

— Я поставлю алкоголь, фрукты и мороженое на стол у стены. Кто захочет — будет самообслуживаться! — Мудрая Женя продолжает таскать стулья.

— Правильно. По-западному. А-ля фуршет! — восклицает Анна Моисеевна. «А-ля фуршет», так же как «ля богем!», произносилось Анной Моисеевной всегда с исключительной эмоциональностью. Может быть, так, по ее мнению, произносят свои слова французы.

— Нечего за столом рассиживаться! Эдка, давай потанцуем!

Красивая и жеманная Аллочка принесла и уже наладила с помощью новобрачного Мишки-Эдуарда проигрыватель. «И, нежно вспоминая / Иное небо мая, / Слова мои, и ласки, и меня…» — кокетливо ноет Вертинский.

Эд не любит танцевать с Анной, но, дабы не обидеть ее, кладет руку на крупный бок подруги. Подумав, что фигура Анны напоминает самую верхнюю куклу в семье матрешек. Анна пьедесталистая. «Вы плачете, Ивэттааа! — аристократически каркает Вертинский. — Что ваша песня спэтааа, / А это лето не согрето…» Анна грациозной сарделькой подается к Эду.

— Два шага в сторону, Эдка, ты совсем разучился танцевать!

«…Без любви огня! Трам-там-там дид-лай…» — разворачивает их Вертинский, и Эд подается к Анне. От Анны пахнет кисло и затхло. Сожительница давно не была в бане. («Трам-тади-лади-дади-лам / Трам-дид-лам!» — закончил куплет глоссолалией белый эмигрант.) Эд мылся недавно у Славы — Ринго Старра, принял ванну. В ванной пахло кошачьей мочой: у Ринго две сиамских кошки. (Сиамские кошки были модны у московской буржуазии того времени. Сиамские кошки и православие.) Сиамская кошка есть теперь у Бахчанянов. Бах назвал ее Киста в честь опухоли. Бах увлекается медицинскими уродствами, у него такой период.

Наташа Алейникова, желтые волосы распущены, одно крыло нависает на щеку, заслоняя профиль и щекоча лицо партнера, танцует с Бахчаняном. Не так, как другие пары, весело-спортивно, или карикатурно-гротескно, как Сундуков, но в молчаливом, слишком душном объятии. Хотя и нельзя сказать, что они обнимаются, но пара выглядит неприлично. Эд видит, что Алейников, со стаканом в руке беседующий со Стесиным, время от времени поглядывает на свою Наташу из-за стесинского плеча. И маленькая фашистка Ирочка наблюдает за мужем и Наташей. Но реагирует на происходящее по-своему. Присев у стола с фруктами, пьет водку с Нелей, сосущей папиросу. Неля наблюдает за Ирой, танцующей с Сундуковым. Она, кажется, злится.

«Вроде мы дружная компания, однако сколько силовых линий пересекают нас, — думает Эд, — сколько неосуществившихся молний зреют, невидимые, в различных точках комнаты Берманов. Самые незаинтересованные — это он, Эд, и кто еще? Мишка Преображенский. Мишка будет трахать Женю, но душа его где-то в Казахстане… Последние дни Мишка занят поисками плана[6]. Он говорит, что страдает без наркотика. Мишка спрашивал о плане[7] у всех… Стесин, вот кто тоже не заинтересован здесь ни в ком, находится вне любовных игр! Или?»

Эд видит, как Алейников покидает Стесина и с возгласом «Девочки! Выпьем!» присоединяется к Неле и бахчаняновской Ирочке. Стесин же, лишь на мгновение оставшись один, вдруг бросает на Наташу Алейникову такой же хмурый, теневой взгляд, каким на нее только что глядел муж. Мгновенный взгляд. Но Эд успел заметить. Неужели и он влюблен в Наташу, как Бахчанян? Она, конечно, красивая… но разве могут все мужчины в компании быть влюблены в одну женщину?

— Эд, что ты вертишься? — Сердитая Анна Моисеевна останавливается. — Тебе надоело танцевать? Так скажи!

— Я хочу выпить… Пойдем выпьем?

— Я не хочу. Смотри не переусердствуй. Ты мне обещал.

— Можно вас, Аня? — Сальери, испанский злодей, красные губки в темной бороде, тотчас нависает над Анной Морозов.

«Какая блядь!» — думает Эд зло, наливает себе полстакана портвейна и берет со стола яблоко. Пить он сегодня будет умеренно, он сам себе обещал. На всякий случай. Все же это не просто еще одна поддача с друзьями, но деловая операция. Сашка с высоты своего роста шепчет Анне что-то, отчего Анна кокетливо улыбается. «Странным образом, — думает Эд, — он не ревнует Анну уже давно. Да и ревновал ли когда-либо? Кажется, да». Он уверен в Анне или он думает, что она никому не нужна? Конечно, Анна толстеет и седеет, но физиономия и темперамент подруги жизни не изменились. Сашка угрожал ему ножом, защищая таким сумасшедшим способом честь Анны Моисеевны. «Может, он влюблен в Анну? Вздор все это!» — думает он внезапно. И трогает за плечо Алейникова. Тот уже черт знает в какой раз подошел наполнить стакан водкой.

— Володь! Я забыл тебе сказать. Я отобрал стихи. Помнишь, ты мне говорил? Двадцать стихотворений.

— Отдай их Славе, Эдька. Это его затея и его человек. Баба эта — Сюзанна Масси, американская писательница, Слава ведь ее в Ленинграде подцепил, я ее, как и ты, даже не видел еще.

— Уже теперь решили твердо, кто будет, Володя?

— А чего тут решать. Ты, я, Губаныч, Слава Лён и Наташа Горбаневская… Хорошая поэтесса…

Когда Володька так вот подчеркивает — «хорошая поэтесса», «хороший поэт», — другу понятно, что сам он в «хорошести» не уверен. Алейников смотрит не на Эда, а мимо него. Он озабочен поведением жены, опять танцующей с Бахчаняном, а может быть, стихами, вдруг зазвучавшими в нем. С ним такое бывает. В разгар веселья, «средь шумного бала» вдруг выйдет в коридор или на лестницу и, присев, торопливо записывает стихи. Автоматическое письмо, что вы хотите…

— Я не в большом восторге. Нормально пишет, но штампами. Интеллигентская поэзия. От прочитанных чужих стихов, а не от таланта.

— Слава говорит, что она нужна. В сборнике должен быть хоть один репрессированный. С репрессированным в сборнике куда легче издать книгу на Западе. Такие у них нравы там, Эдька. Горбаневскую после демонстрации на Красной площади, говорят, знает теперь на Западе каждая собака!

— Но тебя, Володя, тебя знают больше!