Джунгли, Секс и Чипсы! (СИ) - "Focsker" - Страница 42

— Проклятье… оно начинает действовать, госпожа…

Кошка еле шевелится, с затуманенными глазами, вообще несоображая, что делает, раздвигает сначала ноги, а потом пальцами свою розовенькую пещерку. С неё течёт, прям сочится, словно она не сдержалась и… Нет, не похоже. Там всё пульсирует, её дырочка так и манит, сводит с ума, сжимается! Она не собирается мне помогать, или просто не может. Видимо, как оговорено, легко и просто мы не закончим. Сука…

Встав напротив входа, так что мой член, как и взгляд, направлен в сторону наблюдающих, я хватаю Кисунь за ноги, сворачиваю её тело в рог, так что зад оказывается над головой, а потом, с чавканьем её вагины, начинаю долбить со всей присущей мне жестокостью. Все видят, куда и как я присовываю; все здесь свидетели исполнения моих обязательств. Любовные соки Кисунь летят во все стороны: ей на грудь, лицо, она восторженно кричит, а кошки, те, что у дверей, так же пуская слюни, начинают постанывать. Наши зрительницы яростно дрочат сами себя, пока их принцессу имеют, словно похотливую шлюху.

— Я кончаю! — Закрывая руками лицо и пряча его от собственных соков, пищит двуххвостая.

— Кончаю… — послышалось со стороны выхода незнакомый женский голос…

Наконец-то! — Вогнав член по самые бубенцы, прижавшись к её лону, я задрожал в экстазе. Повиснув на кошке, чувствую, как под тяжестью моего тела её спина сгибается всё сильнее, так до тех пор, пока хвостатая не оказывается в положении, когда сама себе может отлизать. Боже… что я сейчас сделал, при стольких подсматривающих, так жестоко с принцессой. Опять по деревне поползут дурные слухи, не создаст ли это новых, дополнительных проблем? Отпуская ноги Кисунь, что едва дыша, закрыв глаза, ещё дергала задом на потеху зрительницам, гляжу в сторону опустевшего кувшина с водой. Взяв его в руки, подняв над головой, проглотив последние капли, протягиваю пустышку к входу. Зеленые глаза, чётко видимые на фоне звездного неба, исчезают, спустя пару минут появляются с разного рода посудой, заполненной водой.

— Вот, пейте, наш мустанг… наш… гепард… — На правах сильнейшей, зашла в шатёр одна из рослых, зрелых кошек. На вид ей лет тридцать пять. С лица смущённая, раскрасневшаяся, словно выпускница, застукавшая физрука и математичку.

— Благодарю, — переняв пластиковую бутылку, явно производимую не в их мире, ответил я, откручивая пробку.

— Не благодарите, Агтулх… лучше, можете и меня, как госпожу? — С глазами, полными женской зависти к всё ещё дрожащей на кровати Кисунь, говорит пышнохвостая. Грудь её в разы больше, чем у Кисунь, зад более мощный, мясистый, а вот между ног, да и подмышки, слишком махнатые.

— Извини, проклятье… — Вдоволь напившись и разлив воду себе на голову, смываю пот со лба, бровей и глаз. Прохлада от чистой, пресной воды потекла по телу. Лёгкий ветерок неожиданным порывом ворвался в шатёр, колотнуло, на спине высыпала гусиная кожа.

— Ох… я не о том, всё понимаю… я знаю о проклятье и не прошу о столь великой чести. Могли бы вы меня просто, хотя бы разочек, ну… так же ударить… шлёпнуть, как… как дочь госпожи шлёпали. — Подставив мне свою попку, с задранным хвостом, сжатым до предела анусом и мокрой, влажной в свете факелов щёлочкой, просит киска.

Я голый, холодная вода и ветерок слегка переохладили тело. Согреться мне не помешает. Шлепок, со всего плеча, по правой булке, да так, что у меня аж ладонь припекло.

— Мама! — Пискнула кошка, вставая на цыпочки.

Ещё один шлепок, но теперь по левой, дрожащей дольке. Более нежный, не отрывая руки, что от ягодицы скользнула к черному входу и ниже, к махнатой киске.

— Спасибо за воду. — Палец прошёлся вдоль половых губ, зацепив тонкую паутинку просочившихся соков. Женщина повернула голову через плечо, с надеждой посмотрела в мою сторону. Поцеловав её в щечку, вернув руку на её попку, подталкиваю кошку к выходу. — Штору задерните, и тем, кто через стены подглядывает, велите расходиться. Иначе я спать не смогу, да и ритуал может не состояться… Не забывайте, я же проклят, не хотелось бы, чтобы окружающие пострадали.

Едва я заговорил о проклятье, со всех сторон послышался шорох и быстрое топанье ног. Марафон постельных сцен окончен, Агтулх велел расходиться. Разогнав зрительниц и плотно завесив единственный вход и выход, нас оставили с Кисунь наедине. Из её промежности до сих пор вытекало семя, перемешанное с соками. Она постепенно налаживала дыхание, дышала всё ровнее и спокойнее, потихоньку приходила в себя. Её беззащитность, покорность, эти два мягких хвостика, идеальное тело и мягкие ушки, которые я с интересом сейчас мял, сильно заводили. Такая робкая, податливая, покорная, с сильной мамой, а значит и крышей за спиной. Возможно, она мой путь к вершине пищевой цепи; через неё я надеялся начать формировать новое общество, продвигать новые правила, а с ними всё больше и больше очеловечивать племя Кетти. Наверняка старуха Олай тоже не станет просто стоять в стороне. Используя опыт прожитых лет, вполне может осознавать, что случится, если её дочурка влюбится в меня и начнёт действовать против интересов маменьки. Поэтому сейчас мне стоит как можно качественнее шлифовать Кисунь, обрабатывать как в постели, так и умственно, и с этим потихоньку, помаленьку начинать влиять на мать, а с ней прощупывать почву, воздействовать на все кошачьи правила и устои.

— Резкие перемены… — залюбовавшись улыбкой на лице Кисунь, сунул ей в рот указательный палец, почувствовал зубки, и как та, язычком ощутив инородный предмет, начала его посасывать. — Резкие перемены опасны, не так ли, моя принцесса?

Я запускаю во влажные уста второй палец, прихватываю за язык, приложив немного усилий, вытаскиваю кончик из рта, а затем тяну его по направлению к члену.

— У меня вот-вот возникнет проблема. Я укрою нас одеялом, а вы, будьте любезны, возьмите на себя ответственность своим ртом, исправьте положение. — Кисунь, испустив из тела некий едва заметный глазу свет, окружила шатёр странной, неестественной дымкой. Она не имела запаха, воздействовать на неё физически, взмахом руки или головы, также не удалось. Барьер?

— Прочь, я сказал! — Встрепенувшись и почувствовав кого-то в диапазоне, рявкнула принцесса.

— Ой… — Кто-то болезненно ударился головой о деревянный каркас шатра, затем кинулся бежать куда-то подальше.

Это точно какая-то магия, барьер, а стало быть, эта двуххвостая владеет магией, паранормальными способностями. Любопытно.

— Что это сейчас было? — Глядя на личико, застывшее у моего «корня», спросил я.

— Пробуждённые способности, — ответила Кисунь. — Раз в десять уровней боги даруют способность. Кто-то получает невероятную силу, затем ловкость, регенерацию, а кто-то — силу, превосходящую понимание обычных смертных. Мой милый Агтулх Кацепт Каутль, я владею силой духов, потому будь спокоен: что бы ни случилось, я смогу тебя защитить, устранить угрозу до того, как она возникнет на твоём горизонте.

— А-а-а… — Состроив морду послушной, умной наложницы, целую её в лобик, кладу кошке руки на голову и корешком своим затыкаю рот. Не отвлекайся, исполняй обещанное. Без старосты, старейшины, не помню, какой у её матери титул, эта девочка просто кошка с необычными способностями и двумя хвостами. Та же Укому смотрела на неё с вызовом, местные также особого доверия и уважения не выказывали. Она та, кем я её считал, вырощенная в тепличных условиях, мамина принцесса. Чем-то отдельным, нерешительностью, похожа на наших избалованных девочек. Её характер, податливость, то, как легко ей управлять, само по себе не клеится с типажом местных сильных и независимых воительниц. Должно быть, это общая черта для всех миров, всех умелых и сильных родителей. Я до сих пор помню, как говорил в интернете один шейх: «Плохие времена создают сильных людей. Сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена создают слабых людей. Слабые люди создают плохие времена». Мать Кисунь для меня сильная личность, загадка: я никогда её не видел, хотя уже знал, что Укому её правая рука, личная прислужница. Укому знала, как ко мне относиться, на какой дистанции держаться и всё делала правильно. Ведь Укому сильная, независимая баба. Её не склонить к чему-то рисковому, тому, что ей кажется лишним. Так же с Ахерон, она другого поколения, консервативна, ограничена в принятии решений, ведь застала прошлую эпоху Кетти. Из рассказов о которой я знал, как кошечек, сильно и больно их драли, рвали и убивали Чав-Чав. Ахерон и Укому олицетворяли настоящую власть на этом полуострове. Их жесткость, незыблемость, ровна готовности перегрызть глотку, если кто-то встаёт против их решений. Другое дело Кисунь: она просто песта — избалованное дитя, совсем не понимающее, что, используя положение матери, она подставляет под удар не только себя, но и хвостатую старуху, всё племя.