Судьба самозванки (ЛП) - Джонс Амо - Страница 9

Я уверена, что он предпочел бы умереть.

Я имею в виду, что это неплохая идея...

Нет. Только сначала он убьет меня, а я не хочу, чтобы он воплотил в жизнь свою фантазию. Он не заслуживает того, чтобы получить все, что он хочет, так что если кто-то и совершит убийство, то это я.

Медленно поднимаясь, я подхожу к окну, но когда я раздвигаю черные шторы, появляется густой слой серого дыма, который сердито клубится и искрится, и я отскакиваю назад.

‒ Какого хрена? ‒ но по мере того, как он продолжает расти, что-то внутри успокаивается, ложное чувство безопасности овладевает мной. Тем не менее, я снова делаю шаг вперед и на этот раз открываю окно.

Сначала я задыхаюсь от дыма. Он проникает внутрь, кружится вокруг, сдавливая легкие, пока в них ничего не остается. Ничего, кроме пикантного вкуса… что бы это, блядь, ни было.

Но затем он ослабевает, прижимаясь к коже, как мягчайшая из подушек. Глаза закрываются сами по себе, а ладони раскрываются, дым обволакивает руки, словно удерживая их, и, на мгновение, губы растягиваются в улыбке.

Наконец-то, что-то мягкое. Что-то… любящее.

Глаза распахиваются от этой наивной мысли, и я захлопываю окно, отшатываясь.

Затем дым становится яростнее, ударяя по стеклу с такой силой, что я жду, когда оно треснет. Бросившись вперед, я задергиваю занавески, и через мгновение звук прекращается, но я не смотрю, исчез ли он. Очевидно, я не должна видеть, что находится за этими стенами. По правде говоря, скорее всего, это не что иное, как кольца гребаного Сатурна.

Поворачиваясь, я окидываю взглядом нетронутую комнату, подхожу к золоченому комоду и сбрасываю с него все, одним движением рук. Хрусталь падает на пол, и на этот раз я действительно улыбаюсь, а затем подхожу к камину в углу. Я вытаскиваю из него камни и таскаю их вдоль стен, царапая каждый дюйм, до которого могу дотянуться.

Опрокидываю тумбочки, и срываю ящики с кронштейнов, разбрасывая содержимое по всей комнате. Затем я разрываю простыни, разрываю подушки и рассыпаю по ним красные перья.

Вскакивая, я бегу обратно к камину в поисках кнопки включения или коробочке спичек, чтобы сжечь это гребаное место дотла, но их нет.

‒ Потому что волшебным ублюдкам не нужны такие штуки, чтобы разжечь пламя, ‒ я рычу, дергая себя за волосы, и бросаюсь к двери ванной.

Она сделана из стекла, поэтому я пинаю его босой ногой снова и снова, пока та не трескается, а затем пробиваю ее плечом, наступая на стекло, готовая уничтожить все, что попадется на глаза. Первое, что я вижу, когда захожу в гигантское пространство, сделанное из чистого стекла, ‒ это стойка в углу.

Это влажная мечта наркомана. Бутылка за бутылкой, черт знает с чем, потому что все это стоит в хрустальных графинах, но кого это, блядь, волнует. Должно быть, это что-то хорошее, раз оно здесь.

Я направляюсь прямо к туда, снимая крышку, и бросаю ее за спину.

Я делаю глоток из первой бутылки, качая головой, когда она обжигает, а затем пью из второй. Третья, четвертая и так далее. Проводя тыльной стороной ладони по рту, я беру одну бутылку в другую, используя ее, чтобы опрокинуть остальные на пол. Не все разбиваются, но многое разливается, жидкость стекает по пальцам ног и дальше.

Затем я перехожу к блюду из красного хрусталя.

Маленькие контейнеры с порошком до краев наполнены, я могу только предположить, пыльцой Фейри. Немного розового, немного голубого, немного розово-голубого, но я выбираю последний. Я не уверена, что он похож на остальные. Он красный, блестящий, и что-то подсказывает мне, что он самый крепкий.

Я подношу его к носу, и глаза закатываются от аппетитного аромата, похожий на засахаренный шафран. Я беру немного между большим и указательным пальцами и слизываю одним движением.

Тело мгновенно раскачивается, и я делаю полный вдох, выдыхая, когда мышцы расслабляются. Когда внутренности превращаются в кашу и трепещут от возбуждения. Абсолютная пустота ‒ гребаный подарок, сейчас больше, чем когда-либо.

Я включаю душ, сдираю одежду и делаю еще один большой глоток из бутылки. Я слегка покачиваюсь, слабая, оцепенелая улыбка растягивает губы, но когда я поворачиваюсь обратно, я ловлю свое отражение в зеркале от пола до потолка, и все во мне замирает.

‒ Срань господня, ‒ выдыхаю я, подходя ближе к стойке.

Пальцы дрожат, когда я подношу их к щекам, впалым, как будто лишенным жизни, под глазами черные круги, словно я действительно такая мертвая, какой себя чувствую. Кровь на руках не показалась такой уж страшной, когда я впервые посмотрела на них, но в этом зеркале я вижу все. Она запеклась, покрылась налетом, как и на ногах.

У меня до сих пор на лбу порез, который я не позволила Сильверу закончить заживлять. В волосах запеклась кровь. Они спутанные и темные и… это не только моя кровь.

Это пепел и стекло, и да, немного крови Ледженда тоже.

Я поворачиваю голову, замечая маленькие осколки, поблескивающие прямо у линии роста волос, и вместо того, чтобы искать пинцет, чтобы вытащить их, я прижимаю руки к пятнам, потирая и вдавливая их глубже. Я делаю это их до тех пор, пока они не впитаются под кожу.

Свежая кровь стекает крошечными капельками, слишком маленькими, чтобы упасть, но не настолько, чтобы их нельзя было разглядеть. В этот момент взгляд устремляется вниз, к пятну на шее.

Следы зубов, глубокие и гордые на коже.

Пальцы касаются этого места, и покалывание пробегает по руке, по всему телу, пока каждый нерв внутри не воспламеняется. Взгляд опускается на бедра, и я раздвигаю их, уставившись на отметину и там. Она блестит, кажется, вибрирует под кожей, или, может быть, это моя грудь.

Я рычу?

Я хватаюсь за горло, чувствуя вибрацию там и пряча отметину.

Ладонь дрожит, и я закрываю глаза, когда дрожь пробегает по спине, но в ту же секунду, как я это делаю, я вижу его.

Темный и смертоносный. Сильный. Всепоглощающий и меняющий жизнь. Безопасный.

‒ Нет, ‒ я качаю головой, заставляя себя открыть веки. ‒ Черт возьми, нет.

Я видела его в холле. Его рубашка была мятой и расстегнутой, как будто он провел ночь, трахаясь от души с какой-то бессмысленной сучкой, и не потрудился переодеться. Под глазами у него тоже были синяки, вероятно, от недосыпа и каких-то серьезных вечеринок королевского, магического смысла. И снова… секс-марафон.

От этой мысли у меня сжимается грудь, но я прикусываю щеку, чтобы не думать об этом. Впиваюсь взглядом в его метку на коже. Его клеймо.

Его притязания на свою пару до того, как его отвергли.

‒ Пошел ты, Найт Деверо, ‒ невнятно произношу я. ‒ Я сама вырежу тебя из своей кожи, черт возьми.

С этой мыслью я беру бутылку в одну руку, а винный штопор ‒ в другую.

Найт

Мать готовится обратиться к массам, небо озаряется, когда она появляется в нем как одна гигантская живая проекция, для ее защиты.

Ее объявление транслируется по всему королевству; в небе расцвел аварийный маяк, предупреждающий всех о том, что что-то должно произойти. Маяком не пользовались столетиями, так что нет сомнений, что наш народ, затаив дыхание, ждет, что скажет Темная Королева. Гарантирую, блядь, что это будет последнее, что они ожидали услышать сегодня вечером.

Они, вероятно, думают, что находятся здесь из-за продолжающихся нападений на королевские владения. При последнем было убито четыре Фейри, которые даже не должны были быть на работе в тот день, но были вызваны в последнюю минуту.

Мы с братьями сидим вместе за столом, наблюдая через зеркальный монитор, созданный Кридом. Он парит между нами, его края светятся темно-синим, который сменится красным, когда она откроет рот, чтобы заговорить.

Наши люди сильно ошибаются в том, зачем их вызвали сегодня, и мама не теряет времени даром. Как всегда, она без колебаний вонзает нож.

‒ Король мертв, ‒ она говорит с силой королевы, держащей себя в руках ради своего народа.