Сироткам в академии (не) место (СИ) - Туле Афина - Страница 59

— Твоё имя появилось в книге Уайтов, — произнёс он, и голос его был ровным, но я уловила в нём лёгкую натяжку, как будто ему самому это казалось почти невероятным.

Я не сразу поняла смысл этих слов. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить их значение. Книга Уайтов… Но как? Как это возможно?

Он продолжил, а я, не отрываясь, смотрела на него, боясь даже моргнуть.

— Книга не показала имени раньше, — медленно говорил он, будто подбирая слова осторожно, как будто мог случайно ранить меня даже звуком. — Но теперь мы знаем. Твоей матерью была младшая сестра Кэтрин Уайт. Она… каким-то чудом сумела родить ребёнка незадолго до того, как её принесли в жертву на алтаре.

Сердце глухо стукнуло в груди. Словно обвал в горных пещерах. Я не могла поверить. Это звучало как легенда, как старинный миф, в котором невозможное становится реальностью.

"Сестра Кэтрин…"

Моя. Мать.

Я вдруг почувствовала, как слабость накатывает новой волной. Хотелось закрыть глаза, спрятаться от этих слов, но я удержалась. Я должна была слышать всё. До конца.

Альберт, не отпуская моей руки, добавил тихо:

— Король подписал указ. Ты официально признана главой рода Уайтов.

Я не сразу осознала, что он сказал. Глава рода… Я? Это звучало почти нелепо. Словно чужая жизнь вдруг легла поверх моей собственной. Я ведь так привыкла к идеи о том, что я просто сиротка.

— Нет… — одними губами прошептала я, не потому что не хотела этого, а потому что не могла поверить.

Но он лишь чуть сильнее сжал мою руку. Не опроверг. Не сказал "ошибка".

— Более того, — добавил он так же спокойно, — король приказал передать тебе все богатства де Гардов. Все до последней монеты, до последнего камня. Ну это не считая всех земель Уайтов.

Я зажмурилась на мгновение, не в силах выдержать накатившую бурю чувств. Страх, потрясение, осознание — всё слилось в единый поток. Казалось, эти слова накатывали на меня, как волны, и каждая била больнее предыдущей.

— Я знаю, — продолжил он уже мягче, с почти заметной улыбкой в голосе, — что ты, скорее всего, захочешь потратить большую часть этих денег на помощь сиротам.

Он говорил это так, как будто читал мои мысли. И действительно — как только он произнёс эти слова, я поняла: да. Именно так. Это было бы правильно.

Я кивнула. Медленно, почти незаметно, но уверенно. Да.

Таким образом я могла бы хоть как-то помочь восстановить нанесенный урон. И в этой мысли было нечто большее, чем просто желание справедливости.

Альберт всё ещё держал мою руку, и мне казалось, что именно это касание удерживало меня в реальности, не позволяло уплыть в водоворот мыслей и воспоминаний.

Его пальцы, такие крепкие раньше, теперь казались чуть напряжёнными, будто он готовился сказать нечто особенно важное. Он вдруг стал неловко откашливаться, отвёл взгляд в сторону — и это движение было таким неожиданным, что я едва улыбнулась. После всего пережитого я никак не ожидала увидеть в нём… смущение.

Он посмотрел на меня снова, и я заметила, как на его щеках проступил лёгкий румянец.

— Есть ещё одна вещь, — сказал он, опуская глаза к нашим переплетённым пальцам. — Не совсем официальная. Или… не только официальная.

Он замолчал, прокашлялся ещё раз — явно собирался с духом, а я, несмотря на тяжесть в теле, почувствовала, как мне становится чуть легче. Не в физическом смысле. Просто рядом с ним.

— Понимаешь… теперь, когда ты стала не просто ученицей Академии, а главой древнего рода, да ещё и обладательницей весьма щедрого состояния… — он запнулся, усмехнулся сам себе и покачал головой, — ты, Алисия, внезапно превратилась в завидную невесту. Очень завидную.

Я моргнула, а потом вдруг почувствовала, как в груди поднимается что-то тёплое. Он снова заговорил, уже быстрее, словно боялся, что передумает:

— И раз уж вся эта новая очередь претендентов ещё не выстроилась под твоим окном, я… я хочу воспользоваться моментом. Подло и бесчестно. Пока ты слаба и не можешь выгнать меня вон.

Я хрипло рассмеялась. Это был не смех — скорее сдавленный выдох, но он услышал его. И улыбнулся. Почти робко. Сердце моё тронуло это.

— Алисия… — он посмотрел прямо в глаза. — Я люблю тебя. Я, наверное, понял это ещё в тот день, когда впервые тебя увидел.

Я смотрела на него и не могла оторваться. Внутри что-то переворачивалось — не от шока, не от боли, а от чего-то похожего на счастье.

— Я не обещаю тебе идеальной семьи и вечного счастья, — продолжал он. — Но если ты согласишься… связать со мной свою жизнь, я клянусь, сделаю всё, чтобы ты больше никогда не чувствовала себя одинокой. Никогда.

Он замолчал. В комнате повисла тишина. И только сердце моё билось слишком громко, слишком быстро.

Я вдохнула. Слова давались с трудом, но они шли из самой глубины:

— Да… — прошептала я. — Только не подло. Просто… вовремя.

Он рассмеялся. И в этом смехе было облегчение, радость и, пожалуй, немного недоверия к происходящему.

Я попыталась улыбнуться, но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату буквально ворвалась медсестра с лицом, на котором отражалась решимость целого отряда боевых магов.

— Я знала! — возмущённо воскликнула она. — Я знала, что вы здесь сидите вместе! Что я говорила про покой?

Альберт вскочил на ноги так резко, будто его ударило током. Он виновато глянул на меня, потом на сестру.

— Я… уже ухожу.

— Прямо сейчас, — отрезала она и показала на дверь. — Вон. Вон отсюда. Пока я сама вас не вытолкала.

Он взглянул на меня в последний раз — взгляд, полный обещания. Я кивнула ему, чуть приподняв уголки губ. Он всё понял.

А через секунду Альберт исчез за дверью, а медсестра с угрожающим видом захлопнула её за ним, бурча что-то о «наследниках с перегретой головой».

А я осталась лежать в тишине. С рукой, в которой ещё ощущалось его прикосновение. И с сердцем, полным чего-то нового.

Георг де Плюм

Я держал в дрожащих пальцах свежий номер утренней газеты. Чёрные литеры пестрели перед глазами так, будто кто-то нарочно выжег их мне на зрачках.

«Заговор раскрыт!» «Пандемия — инструмент кровавой жатвы!» «Они высасывали магию из детей!»

Я сжал газету чуть крепче, до боли в суставах, и всё равно мне казалось, что я её выпускаю. Что я выпускаю из рук не бумагу, а саму Академию, саму суть того, во что верил. Нет, даже хуже. Я выпускаю свою честь. Свою жизнь.

Как я мог это пропустить? Как я мог смотреть — и не видеть?

Пальцы соскользнули с хрупкого края листа. Газета медленно сложилась пополам и упала на стол. Я прикрыл глаза ладонью, чувствуя, как к вискам приливает кровь, как стучит в голове одна и та же мысль:

Я был слеп.

Я вспоминал секретаря — спокойную, пунктуальную. Я доверял ей, вверял ей отчёты, экзаменационные ведомости. Я, дурак, гордился её педантичностью. Гордился тем, как тщательно она следила за успеваемостью. Только один раз я отметил ее отношение к Алисии. Отметил, но ничего не сделал.

А она занижала оценки сиротам. Она медленно, хладнокровно отправляла их в руки палачей, передавая их данные тем, кто искал очередную жертву.

А я подписывал бумаги.

Я, ректор королевской академии.

Как я мог быть таким… ослепленным?

Я всегда думал, что защищаю Академию. Думал, что блюду традиции. Но всё это время я защищал не учеников — я защищал свою собственную горечь, свою боль, свою неприязнь к герцогу и его сыну. Я искал врагов среди союзников, и не заметил настоящего врага у себя за спиной.

Стучат. Я не ответил. Но дверь открылась сама собой.

Я даже не удивился, когда увидел, кто вошёл.

Герцог. Тот самый человек, чьё лицо я так часто представлял врагом. Сегодня он выглядел усталым, но в этом спокойствии была та тяжесть, перед которой не спасают ни должности, ни титулы.

Я встал, медленно, как человек, у которого ломит каждую кость. Поднял с конторки бумагу и протянул ему.