Каннут, отродье Севера (СИ) - "taramans" - Страница 80

— А так… Если ты дашь мне такую характеристику, как сказала?

— Думаю, что он решит не вмешиваться!

Каннут хмыкнул:

— А зачем тебе это?

Чуть подав коня поближе к нему, женщина негромко ответила:

— Ты и впрямь не очень умен. Я же сказала тебе, что в замке мне скучно и одиноко. Возможно, нам получится еще встретиться. А, братец?

— Тебе понравилось? — шепнул Кан.

— Х-м-м… Догадайся сам! — и, дав шенкелей, женщина унеслась вперед, заставив парня догонять ее.

Их связь не стала тайной для некоторых из персонала таверны. А как тут скроешь, если и к Филипу пришлось обращаться за амулетом?

— Каннут… Я не хочу вмешиваться, но… Нет, в Галлии это довольно обычное дело — кровосмешение, да и в Апии, в ее столице, — тоже не редкость, но то — в высоких домах аристо. А у нормальных людей это… довольно предосудительно! — почесал подбородок Филип, стараясь не встречаться взглядом с парнем.

— Филип! Я не просил тебя давать советы, — довольно резко начал Каннут, но потом…

«Не хватало мне еще с близкими ругаться. Не так уж много вокруг меня людей, которые относятся ко мне нормально!».

— Филип… Ты многого не знаешь. Гудрун, скорее всего, не сестра мне, а тетка. А это уже немного другое, не так ли?

— Вот как?! М-да… как-то у вас… замысловато все. Но ты прав, советчиков в таких делах не ищут!

Да и Милена с Кристой, «подогретые» серебром «сестры», выполнили ее поручение на пять с плюсом: оба стражника день ото дня все хуже выполняли свои обязанности то ли по охране баронессы, то ли по присмотру за ней. После бессонных ночей оба дружинника были вялыми, сонными, а изрядно покрасневшие их носы и набрякшие веки свидетельствовали о том, что пьянство вот-вот может перерасти в алкоголизм.

Дабы избежать малейшей возможности посеять сомнения «в нравственной чистоте супруги барона Зальма», Каннут воспользовался тем, что одно из окон номера, где проживала Гудрун, было расположено над козырьком парадного крыльца постоялого двора. Способ проникновения в номер был прост и легок.

Баронесса, блюдя себя, после легкого ужина в зале таверны, удалялась в свой номер, сопровождаемая охраной, а потом…

«Сильны мужички все-таки! Я обхожусь без «подогрева» спиртным, и то Гудрун выматывает меня до полного изумления, а тут — эти две «веселушки», да выпивка без меры. Но — пока держатся!».

Встретив его в коридоре мансарды, Милена со смехом ущипнула его за задницу и, поощряемая улыбкой подружки, прошептала:

— А ты будешь нам должен, Каннут! Очень должен! Это же никаких сил не хватит, чтобы вот так которую ночь проводить — в пьянстве и разврате. Нам уже пришлось и к магу лишний раз обратиться, чтобы он нас чуть освежил. Так что… готовься, как только баронские уедут, мы приведем себя в порядок и заявимся к тебе в гости!

— Сразу вдвоем? — почесал ущипленное место Каннут.

— Испугался? — засмеялась Криста.

— Да вот ничуть! Это вы готовьтесь. Не люблю быть должным, а потому…

— Посмотрим — посмотрим…, - промурлыкала Милена.

«Гудрун все же — та еще извращенка! Есть в ней что-то от того сумасшествия Бьергсонов, о котором она сама и твердит!».

Поначалу парень пришел в некоторое замешательство — баронессе, как оказалось, нравится, чтобы с ней обходились без сантиментов, пожёстче! А Плехов никогда поклонником «садо-мазо» не был. Ни он сам, ни бывшие у него девушки и женщины этим не грешили, так уж вышло! И тут… А он еще раздумывал — почему Гудрун его сразу не прибила, там — в мыльне, в первый раз? А оно — вона чё?!

Проявилось это уже в первую ночь — женщина быстро просекла, что если начать «лить помои» на его родных, то парня довольно скоро охватывает гнев, и он становится с ней груб.

Освобождая губы и рот от… к-х-м-м… она, не сводя с него глаз, шептала-шипела всякие гадости про отца или мать, добиваясь налитых кровью глаз и бешенства у парня.

— Зачем ты это делаешь? — прорычал он, — Я ведь… я ведь тебя сейчас… накажу! Или у тебя попа уже не болит?

— А может, и не болит? Накажи меня, Кан…, - улыбалась она.

— А ну, сучка, становись на четвереньки! — и грубо помогал ей разместиться в коленно-локтевой позиции.

«М-да уж! Ну нет у меня нужных навыков, черт возьми!».

Пришлось парню вспоминать — что там может быть, и как это должно выглядеть.

— Давай, баронесса, попробуем вот что… Я свяжу тебе руки и ноги, привяжу к ножкам кровати и отшлепаю тебя?

— Свяжешь? Отшлепаешь? Интересно! — Гудрун облизнула губки.

— Или хочешь, чтобы я использовал плеть?

— Х-м-м… думаю, плеть будет — перебор. Но давай попробуем!

— А чтобы ты вдруг не закричала… Вот так перевяжем тебе рот!

— М-м-м…, - замычала женщина, а когда он ее освободил, спросила, — А как же… ну, в рот? Если он будет связан?

— Ты хочешь, чтобы было по-разному? Х-м-м…, - дождавшись кивка от нее, — А ты не закричишь?

— Ну-у-у… я постараюсь только стонать! — улыбнулась женщина.

Сейчас, глядя на нее, распятую на кровати, с текущими по щекам слезами удовольствия, Плехов раздумывал:

«Все-таки интересно, насколько странными могут быть желания и предпочтения у людей! Казалось бы — каждая тварь любит ласку, а здесь наоборот: чем жёстче — тем сильнее она заходится в экстазе!».

За два дня до предполагаемого возвращения барона Гудрун вернула в их ряды жесткую дисциплину:

— Хватит пить, мерзавцы! Или я все расскажу барону! — рычала она на понурых стражников.

А парню она заявила:

— Придется нам, братец, эти два вечера встречаться в мыльне, накоротке. И задница у меня заживет, и следы от плети сойдут. А то вдруг барону приспичит возлечь с женой на постель, а там…

«Ну, это был опыт. И не сказать, чтобы такой уж неприятный!» — думал Кан, глядя вслед кавалькаде всадников, где во главе восседали на лошадях барон с супругой, — «Все-таки она была хороша! Горячая, необузданная. Дурень этот Зальм, вот что я думаю! А если вспомнить ее роскошное белое тело, распяленное на кровати… М-да… Нет, хороша у меня родственница! Получится ли еще когда-нибудь встретиться?».

На его молчаливый вопрос вечером за столом таверны Бруно буркнул:

— Все нормально! Никаких претензий к вам нет и быть не может. А Зальм даже доволен, похоже. Думаю, есть у него кандидат на бывшее баронство Брегетса!

А через пару дней во двор таверны вкатил фургон, где на передней лавке восседала Анджи и один бородатый наглый недомерок.

— Вот, парень… Решил своими глазами посмотреть, куда ты меня приглашал. Да с хозяином поговорить — не передумал ли он! — почесывая бороду, заявил Каннуту гном Гройн, — Где его можно найти?

— Проходите в зал, мастер. Для начала, наверное, нужно плотно перекусить. Сытые люди… да и гномы, думаю, также — более склонны к конструктивным переговорам, — улыбаясь ответил парень.

— Х-х-е! Смотри-ка ты… Хоть и молод, но не дурак! — покачал головой Гройн, проходя в таверну.

— Кан! Я так соскучилась по тебе! И по всем вам! — радостная Анджи обняла его и расцеловала.

— Ну как у тебя дела, красавица? Как хутор, как дом? — улыбаясь, похлопал он ее по попе.

— Ой, там столько рассказывать, столько рассказывать! Я потом лучше все расскажу, вечером! — засмеялась женщина, — Думаю, что твоя кровать еще никем не занята, маленький ты развратник? Я имею в виду — постоянно.

— Ты полагаешь, что за этот месяц я успел жениться? — сделал он удивленный вид.

Анджи засмеялась:

— Точно! Тебе еще рано. А всех случившихся там временных я сама прогоню!

После обеда или, скорее, ужина, так как времени было уже изрядно, Гройн получил соизволение осмотреть землю вокруг постоялого двора на предмет возможного размещения кузницы — на самом постоялом дворе места для такого строительства было маловато. За ужином, надо признать, и Гройн, и сам Бруно вели себя не в пример сдержаннее и потому — конструктивнее. Гном, выходит, понял, что хотя бы на первых порах нужно сдерживать свою кипучую энергию и темперамент, не показывать характер. А Бруно — прикинул все плюсы и минусы от наличия поблизости кузницы и мастера-кузнеца.