Наш двор (сборник) - Бобылёва Дарья - Страница 5

Лев Вениаминович твердо решил худеть и попытался объяснить домоправительницам, что готовить для него отныне надо поменьше. Он разделял поднос мановением руки надвое, показывал: вот столько приносите, а остальное — оно лишнее. Но выяснилось, что ни Агафья Трифоновна, ни тем более Дунища совершенно не понимают слов «поменьше», «чуть-чуть» и «лишнее». Слово «диета» и вовсе закономерно представлялось им иностранным. Накладывая Льву Вениаминовичу полную миску, Агафья Трифоновна заботливо приговаривала:

— Ты не блажи, ты ешь. Ешь больше, проживешь дольше.

Оставлять часть еды нетронутой тоже не получалось — Агафья Трифоновна, увидев недоеденное, принималась горестно и сумбурно причитать: да как же это, не понравилось, ни на что я не гожусь, а дитями-то мы все очистки подъедали, последние дни настают, когда печеное на землю бросают — войну сеют… Сердце кровью обливалось, и философ, сгорая от стыда, доедал все.

Пришлось собрать всю волю в кулак и пойти на хитрость. Лев Вениаминович делал вид, что с особенным наслаждением смакует Агафьины яства, спрашивал, что она туда подмешивает, уж не любовное ли зелье для ненасытности, — а потом в изнеможении откидывался на подушки и просил оставить еду у него, он, мол, сам доест и позовет, когда надо будет забрать поднос. Простодушные бабы отправлялись на свою делянку под окнами, а Лев Вениаминович, слушая, как они там перекрикиваются под стук тяпок, ползал по комнате неповоротливой жабой и прятал еду.

Сперва он пробовал прятать ее под подушкой и под матрасом, но вскоре Агафья Трифоновна с ласковой улыбкой протянула ему закатившуюся под одеяло перепечу, а в другой раз он сам не выдержал и съел все, на чем лежал три дня.

Поэтому выбор пал на книжные шкафы. Всю жизнь, до благословенной встречи с Агафьей Трифоновной, одинокий философ искал ответы на проклятые вопросы — для чего нужен человек, как жить человеку, чтобы ощущать, что он нужен, — в книгах. Стоял за ними в очередях, оформлял подписки в надежде, что многотомного розового Вальтера Скотта можно будет обменять потом на что-то хорошее, знал всех букинистов на Кузнецком мосту. И добыл много достойного, редкого, но ответов так и не нашел и слишком поздно понял, что книги — тоже пустое и лишнее…

А теперь он, кряхтя, распихивал шанежки и коврижки по шкафам, за книги, в щели, так, чтобы не было видно. Книги быстро промаслились, пропахли сдобой, но мышей Лев Вениаминович больше не боялся — наоборот, пусть приходят и пируют, пусть съедят все улики.

На диете Льву Вениаминовичу стало хуже. От одышки, мучительной нехватки воздуха он просыпался даже по ночам. Садился в постели, стирал пот со лба, смотрел в темноту в безмолвном ужасе. Темнота была живая, липкая, она тянулась к нему, хватала за отекшие ноги, выкручивала их до горячих судорог в икрах. Темнота была смертью, смерть пахла сдобой, землей и немытой Дунищей. Болели мучительно сведенные мышцы, и Лев Вениаминович плыл во тьме, среди простых крепких запахов, плыл со своими ненужными мыслями и чувствами, со своим городским страхом. И вдруг вздрагивал — а что если домоправительницам просто нужна прописка, они захватят квартиру, уже захватывают, нельзя было их пускать, это же трехкомнатная квартира в центре, недавно за такую сельские родственники растворили старушку в кислоте, кто-то рассказывал…

Еще Лев Вениаминович слышал по ночам стук. Размеренный стук, словно колотили чем-то железным не то по тонким дощечкам, не то по глиняным черепкам. Хрустело, дробилось, а стук продолжался, и все сильнее пахло землей, и иногда Льву Вениаминовичу чудилось карканье и клекот.

А потом, одним не самым лучшим утром, он проснулся от новой тяжести и новой боли. И оторопел, сраженный нелепостью происходящего и еще не уверенный, что все это ему не снится.

Сверху на Льва Вениаминовича тускло глядела Дунища. Она восседала у него на груди, широко раскинув сильные ноги поверх одеяла. На тумбочке у изголовья стояло блюдо с заплесневелыми ватрушками, ковригами и кулебяками, которые он так старательно прятал на книжных полках. Агафья Трифоновна притулилась рядом, горестно подперев подбородок кулачком.

— Нешто плохо стряпаю? — вздохнула она, заглядывая лучистыми глазами в побагровевшее лицо придавленного философа. — Мож сухо или пересолено? Ты б сказал, облаял, как заведено. Недосол на столе, а пересол-то на спине.

И Агафья Трифоновна, встав, повернулась к нему спиной, точно ждала, что он и впрямь сейчас ударит ее по выступающим позвонкам, по застиранному ситцу. Мучительный вековой стыд ошпарил сердце Льва Вениаминовича, и он придушенно замычал.

Дунища повернула его лицо к себе, впилась твердыми пальцами в щеки, как будто хотела голыми руками разорвать философу лицо. Тот вскрикнул, а Дунища кратко приказала:

— Базло открой.

— Что… — Лев Вениаминович вякнул кратко, но этого было достаточно. Дунища втиснула пальцы в его приоткрывшийся рот и, как крючьями, разжала ими челюсти. Рот распахнулся широко, как на приеме у зубного. Агафья Трифоновна аккуратно отправила туда первый кусок залежавшегося купеческого пирога, посыпанного черной земляной солью. У Льва Вениаминовича на глазах выступили слезы.

— Есть надо, а то испортится, — мягко сказала Агафья Трифоновна. — Для тебя земля рожала, для тебя пахали-сеяли. Стыдно не есть.

И соль земли вновь сотворила чудо: дальше Лев Вениаминович ел уже сам. Пирог с картошкой, пирог с грибами, пряники, леваши, копытки — он пожирал всё, хныча от восторга и боли в челюстях. Желудок, казалось, занимал все его нутро, еще одна шанежка — и он лопнет. Лев Вениаминович икал, стонал и плакал. Агафья Трифоновна улыбалась.

А потом на него, распираемого едой и чувством вины, навалился сонный паралич. Отрыжка бурчала в пищеводе, но Лев Вениаминович был не в силах разлепить почерневшие от соли земли губы и выпустить ее на волю. Стены комнаты растворились в холодной дымке, требовательно закаркали вороны, и он вновь увидел поле. Только теперь поле было многолюдно — множество мужиков и баб с привязанными у бока младенцами трудились на нем, колотя по комковатой земле какими-то инструментами, точных названий которых Лев Вениаминович, к стыду своему, не знал. Он знал столько ненужных слов — «эмпириокритицизм», «обертон», «палеография» — но не был уверен, что именно в руках у этих людей: вилы, мотыги, цепы? Наверное, все-таки мотыги.

И вдруг работа замерла, все головы повернулись в одну сторону, до Льва Вениаминовича долетел взволнованный шепот. А потом и он увидел, как идет к труженикам через поле неправдоподобно высокий и худой человек в черном. Его одежда напоминала рясу, только покороче. У человека были длинные черные волосы, такие прямые, что казались прилипшими к черепу, острая черная борода и узкий, как ноготок на мизинце, бледный лик. Человек приближался быстро, точно грозовая туча, казалось, что он летит над полем. Труженики истово кланялись ему в пояс.

Неожиданно, будто наткнувшись на невидимое препятствие, он остановился рядом с низкорослым мужичком, тот отбросил мотыгу и замер, запрокинув сияющее преданным восторгом курносое лицо. Человек в черном навис над ним, тремя клевками поцеловал в заросшие щеки, а потом распахнул рот, оказавшийся совершенно каким-то резиновым, неправдоподобной ширины — Лев Вениаминович охнул от ужаса, он никогда не видел, чтобы рот был шире самого лица. Этой огромной пастью человек в черном наделся мужичку на голову и стал, змеино подергиваясь всем телом, наползать на него, как удав. Мужичок покорно стоял на месте, слабо подергивая руками — он исчез в черной пасти по самые плечи. Люди, что трудились поблизости, поспешили к нему, шлепая по земле грязными твердыми пятками, и сгрудились вокруг черного и его жертвы. Сначала Лев Вениаминович решил, что они бегут на помощь, но люди хлопали в ладоши и приплясывали. В воздухе задрожала неузнаваемая, стонущая народная песня.

Наконец черный наделся на мужичка до самой земли, босые ноги исчезли в пасти. Черный выпрямился — теперь он казался еще выше и тоньше и еще меньше походил на настоящего человека. Наступила тишина. Какая-то женщина сняла с бока тощего младенца и с поклоном передала черному. Тот пощекотал младенца под шейкой, поцеловал в пуп и проглотил целиком.