"Фантастика 2025-20. Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Марченко Геннадий Борисович - Страница 185

Денег, как я и обещал Бузову, мы с него не взяли, но тот прилично загрузил нас продуктами, включая по паре бутылок водки и бутылке шампанского.

— Это не вам, а вашим родителям, — погрозил нам пальцем подвыпивший Николай Степанович и обратился лично ко мне. — Варченко, хоть раз унюхаю от тебя — как дам!

И в доказательство своих слов покрутил перед моим носом кулаком.

В общем, не деньгами, так натурой взяли. Домой каждый из нас заявился с полными сумками еды и выпивки, надеюсь, родители моих музыкантов не пожалели, что отпустили их на это мероприятие.

А тем временем с учёбой — а именно с «Обществоведением» — у меня возникли кое-какие проблемы, к которым я поначалу отнёсся несерьёзно. Как выяснилось, напрасно. В один не совсем прекрасный и дождливый день в последних числах сентября урок шёл как обычно, Коромысло в своей манере прохаживался по проходам между парт, поигрывая указкой и бубня неизбежном светлом будущем, когда мы, оболтусы, наконец построим коммунизм.

— Наша с вами Родина первой прокладывает человечеству путь в коммунизм. А что значит строить коммунизм? А это, товарищи студенты, значит сооружать новые заводы и электростанции, выращивать урожаи, с тем, чтобы создать изобилие необходимых для жизни промышленных и сельскохозяйственных продуктов, возводить благоустроенные жилые дома, санатории, Дворцы культуры, стадионы. Строить коммунизм — это утверждать новые общественные отношения между людьми — отношения равенства, товарищеской взаимопомощи, солидарности, интернационализма. Это значит растить и воспитывать коммунистического человека — творца новой жизни, всесторонне развитую личность, сочетающую духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство.

Под его речь очень хотелось заснуть, и не только мне. Но сокурсники героически терпели, знали уже по первым урокам, что с Коромысло лучше не шутить — у Чарыкова после прошлого раза, как препод двинул указкой ему по пальцам, с пальца всё ещё слезал посиневший ноготь.

Я же в этот момент, не особо прислушиваясь к лекции о светлом будущем, сидя у окна, конспектировал — пока не забыл — в специальную тетрадку пришедшую в голову мысль относительно одного эпизода в своём почти законченном романе «Ладожский викинг». Тут-то я и услышал над своим ухом шипение:

— Варченко, я тебе не помешал?

Вот блин, чёрт глазастый, вроде только что шёл по соседнему ряду, а теперь уже оказался возле меня. Ему надо было родиться лет на пятьдесят пораньше, хороший из него, невзирая на неказистую внешность, разведчик получился бы в Великую Отечественную. Или партизан. Подкрадываться незаметно умеет, и указкой работает не хуже, чем самурай катаной.

— Учитывая, что у тебя «хвосты» по моему предмету, ты должен мне в рот глядеть, а не писать свои никому ненужные рассказики. Дай-ка сюда свою тетрадь.

Он протянул в направлении тетради узкую ладошку, однако я понимал, что, отдав Коромысло свои записи, скорее всего, никогда их уже не увижу. А в тетрадке содержались весьма важные пометки к моей книге, в том числе только что пришедшие в голову.

— Извините, Владлен Эдуардович, не могу, она для меня очень важна, — виновато вздохнув, сказал я, отодвигая тетрадь подальше от его загребущей ручонки.

— Что значит не можешь? — прошипел он. — Немедленно. Дай. Сюда. Тетрадь!

— Не отдам, — глядя в его маленькие, злые глазки, заявил я под воцарившуюся в классе тишину.

— Ах так!

Я сумел всё-таки перехватить указку, прежде чем она опустилась на моё плечо. Взбешенный Коромысло попытался её вырвать, но я держал крепко. В итоге всё же отпустил, когда внутренним чутьём понял, что он не рискнёт меня ударить.

— Вон! Вон из класса! — взвизгнул он, показывая указкой в сторону двери.

Я неторопясь засунул учебник и тетрадки в сумку, забросил е ё на плечо и так же неторопливо покинул кабинет. В душе моей бушевали эмоции, причём достаточно противоречивые. С одной стороны, я понимал, что Коромысло по-своему прав, застукав меня занимающимся на своём уроке посторонней деятельностью. А с другой — с какого перепуга этот сморчок на меня повышает голос и вообще собирается отходить указкой?

Как я и подозревал, «общественник» это дело так просто не оставил. На следующем уроке дверь кабинета распахнулась и показавшийся в проёме Николай Степанович, извинившись перед преподавателем геометрии, попросил выйти меня из класса. Мучимый нехорошими предчувствиями, я понуро поплёлся за ним в «директорскую».

— Ты что же это, Варченко, довёл преподавателя «Обществоведения» до такого состояния, что коллегам пришлось на перемене его валерьянкой отпаивать?

— Да недоразумение вышло, Николай Степанович, — скорчил я жалобную мину.

После чего за пару минут уложился с рассказом о происшествии на уроке «Обществоведения», умудрившись как бы и правду рассказать, и в то же время хоть немного себя оправдать.

— И это ты называешь недоразумением? — вопросил Бузов, когда я закончил. — Жаль, что я не твой отец, всыпать бы тебе ремня! А вот Владлен Эдуардович требует, чтобы не только вопрос о твоём соответствии высокому званию комсомольца был поставлен на внеочередном собрании комсомольского актива, но и будет ходатайствовать о твоём исключении из числа обучающихся.

Ничего себе! Из-за какой-то тетрадки! Да кто ж в своём уме решится на такое? То есть на то, чтобы удовлетворить желания этого полоумного препода.

— Так он вам уже тоже рассказал, как было дело?

— Ну, предположим, рассказал, — немного сник Бузов, — но мне захотелось и тебя тоже выслушать, как ты подашь эту историю. Для себя я нарисовал картину произошедшего, и не скажу, что у тебя, Варченко, выигрышная позиция. В общем, пока ступай на урок, а мы с коллективом будем думать, что с тобой делать.

Вот же млять… Тудыть его в качель, едрёно Коромысло! Есть же на свете люди, хуже змеюк, и сами толком не живут, и другим существование портят. Чем, интересно, вся эта история закончится. Надеюсь, в училище и комсомоле я всё-таки останусь, и всё обойдётся выговором. Хотя… Покинуть стены училища — это же моя розовая мечта. И в общем-то, я не против, вот только не при таких обстоятельствах. Зачем мне на моей биографии такое пятно? Понятно, что невозможно прожить всю жизнь, не совершая ошибок и на смертном одре сиять от собственной святости. Но в данном случае обидно, товарищи. Хотя, повторюсь, в этой ситуации есть и доля моей вины, как бы это ни печально было сознавать.

Остаток среды и половину четверга я провёл в томительном ожидании. В конце учебного дня на последней перемене ко мне подошли секретарь комитета комсомола училища Елена Фролова, ещё не перешедшая в райком комсомола (случится это, кажется, после Нового года), и наш комсорг Серёга Стрючков. Грозно насупившись, комсорг училища железобетонным голосом выдала:

— Варченко, ввиду скандального происшествия, учинённого тобой на уроке «Обществоведения», завтра собирается педсовет с участием комсомольского актива нашего училища. Будем решать, что с тобой делать. Собрание состоится сразу после уроков в актовом зале. И не вздумай исчезнуть.

Смерив меня уничижительным взглядом, она повернулась и пошла, покачивая целлюлитным задом. Мы с Серёгой переглянулись, тот пожал плечами:

— Велела с ней идти, я и пошёл. Даже не понял, что это насчёт того случая с Коромысло. Если заставят выступать на собрании, я либо хорошо тебя охарактеризую, либо возьму самоотвод.

— О мёртвых или хорошо, или ничего, — грустно пошутил я и, увидев, как Серёга страдальчески поморщился, хлопнул его по плечу. — Ничего, Серый, прорвёмся.

Не знаю, утешил его мой показной оптимизм или нет, но Стрючков улыбнулся и заметно повеселел. А вот у меня на душе, что называется, кошки скребли. Слишком всё хорошо и гладко шло, и вечно так продолжаться не могло. Правда, всего этого я добивался по́том и иногда кровью, а иногда и расстройством желудка, вызванным, как известно, не по моей вине, но всё равно я небезосновательно считал, что устроился в этом времени вполне неплохо и в своей первой жизни о подобном не мог и мечтать.