Троецарствие (СИ) - Алексин Иван - Страница 28

— Рано тебе помирать, владыка, — покачал я головой, нисколько не кривя душой. В той, прошлой жизни, Иаков до 1614 года дожил. И это на Соловках с их суровым климатом. В Москве, сидя на патриаршестве, подольше протянуть должен. — Мне без твоей помощи батюшкин престол труднёхонько будет вернуть. Что на Соборе было?

— Со всеми договорился, — пожал плечами старик. — Но пообещать пришлось немало. Разве что Феоктист, когда его с архиепископства сводили, шибко лаялся. Так мы его на Соловки на послушание сослали. Там его быстро в разум введут.

— Что ещё слышно?

— Самозванец из Стародуба в поход вышел. Сказывает на помощь к ворам, что в Туле сидят, поспешает.

Ага. Пусть поспешает. Если ничего не изменилось, Шуйский уже два дня, как город взял. И теперь второй Димка обратно к Брянску повернёт. Вот только Болотникова жаль. В ссылку в Каргополь его теперь не повезут, а значит, и перехватить по дороге не удастся. Да и жестокими казнями дворян, что в Туле были, большой воевода себе репутацию знатно подпортил.

— То мне ведомо, владыка.

— Воевода твой, Подопригора, два дня как в Костроме объявился. Узнал, что тебя здесь нет и сразу в загул ушёл. Злой, пьёт беспробудно, всех задирает. Афонька к нему своих людишек приставил, но не трогает. Тебя дожидается.

Ну, что Яким загулял — это понятно. А чего злой-то? Новости о высадке в Эстляндии армии Делагарди и взятии им Дерпта до меня уже дошли. Значит, получилось всё у воеводы. Теперь шведы с поляками не на шутку сцепятся.

— Ладно, — махнул я рукой. — Пошлю завтра Тараску, разыщет его. Похоже, сразу на двух свадьбах гулять придётся. Всё ли, владыка?

— Почти всё, — усмехнулся отец Иаков. — Ещё из ярославля Барятинский докладывает, что Густав, протрезвев, письмо шведскому королю попробовал с купцами отослать.

— И что там? — не на шутку заинтересовался я. От шебутного принца всё что угодно, можно было ожидать.

— Эстляндию себе в наместничество просит в обмен на отказ от претензий на шведскую корону. И ещё обещает у тебя войско выпросить и с тем войском на помощь шведам в Ливонии прийти.

— Да, — покачал я головой. — Это не лечится. Ещё что, отец Иаков?

— Ещё два английких купца свои подворья в Костроме открыли. Как узнали, что ты в обозе меха везёшь, с тех пор мечутся по городу. Тебя ждут.

Завтра. Это уже завтра.И вообще, теперь можно не суетиться, спокойно наращивая армию и воплощая в жизнь свои задумки. До весны Ни Шуйский, ни второй самозванец, активных действий уже не предпримут. Не собирался проявлять излишнюю активность и я. Те же Владимир с Суздалем и Переяславлем лучше весной к рукам прибрать, когда Шуйский с идущим на Москву ЛжеДмитрием сцепится да и ловушка на Лисовского только к началу апреля устроить получится.Так что сейчас самое время реформами заняться, очередные посольства за границу послать и самому в Архангельск съездить; проверить, на возможность строительства там в будущем флота и по пути семью одной девушки, что меня из болота вытащила, вознаградить. Долги нужно отдавать.

Наутро начал падать снег. Он хрустел под ногами, расползаясь в грязную, сочащуюся водой кашицу, лип к одежде, тут же подтаивая, капал с крыши, норовя угодить за шиворот. Мария, сонно поёживаясь, зашагала к колодцу, гремя пустыми вёдрами. Рядом пристроился Волк, радостно помахивая хвостом.

— Проголодался? — улыбнулась другу девушка. — Терпи теперь, чего уж там. Вот матушка кашу с утятиной сварит и тебе достанется. А потом в лес на охоту пойдём.

Волк радостно завертелся, путаясь под ногами, возбуждённо гавкнул, соглашаясь с предложенным на день планом. Охоту старый пёс любил, каждый раз претендуя на свою долю в добыче. Пусть его. Хоть Волк и изрядно одряхлел, но пользу в лесу приносил немалую; то птицу под выстрел вспугнёт, то зайца с лёжки поднимет.

Наполнив ведро водой, девушка припала к ободку, напилась, вытерев ладонью губы.

Холодная! Аж зубы сводит! Хорошо!

Вернувшись, привычно нашла в потёмках кадку, вылила воду. В дверь выглянула мать.

— Принесла? Сходи ещё дров, принеси. Печь я растопила да мало будет.

Девушка быстро сбегала к поленице, принесла охапку дров, аккуратно сложила в подпечье. Матушка потянула ухватом чугунок, ловко сунула в горнило. С лавки поднялся отец, перекрестился на небольшую икону в красном углу, молча стал одеваться, натужно кряхтя.

Батюшка за последнее время сдал. Целыми днями в доме сидит да молча пьёт. Даже браниться, как прежде до того было, перестал и Юрку больше сабельному бою не учит. Очень уж болезненно по старому воину разрыв Лемешевым помолвки ударил. А ведь уже и день, когда свадьбу сыграть собирались, назначен был! Но пришли вести, что царь в поход на Новгород ушёл, затем слухи о Твери дошли и Кузьма Иванович к собственной затее охладел, перестав привечать будущих родственников. А к осени и вовсе холопа с известием прислал, что сыну другую невесту нашёл.

Отец тогда сильно осерчал. Даже в Даниловское к бывшему соратнику ругаться ходил да толку? Лемешев лишь посмеялся. Хорошо хоть своим холопам бока обнаглевшему нищеброду намять не приказал.

С печи свесился Юрка, шмыгнул носом, втягивая с себя ароматный замах.

— Вставай, сынок. Скоро каша поспеет. Снедать будем.

Юрка энергично кивнул, шустро слезая с печи, выскочил до ветру, хлопнув дверью. Батюшка, накинув на плечи армяк, собрался вслед за ним, но замер, остановленный ворвавшимся обратно в избу сыном.

— Батя, там всадники сюда скачут! Много!

На дворе залаял Волк, в свою очередь извещая о чужаках.

— Это кто же там? — потянулся за саблей Симагин. — Неужто шиши объявились?

— Избави, господи! — перекрестилась мать.

Мария молча хватила свой лук, сунулась в чулан, где хранился заветный колчан с боевыми стрелами, встала у двери, наблюдая в приоткрытую щель за выскочившим во двор отцом. Сердце билось в груди загнанным зверем, леденя кровь. Если, и вправду, тати, то им не отбиться. Шесть стрел и калека с саблей разбойникам не помеха. А кроме татей, тут и быть некому. Лес вокруг да тропинка, что в Даниловское ведёт. Зачем сюда добрым людям соваться?

Отец между тем как-то странно дёрнулся, выронив саблю из разжавшейся ладони и, забыв про свою хромоту, бухнулся на колени, ткнувшись головой в почти истаявший снег.

— Ты что ли боярским сыном Мишкой Симагиным будешь?

Настя похолодела, мгновенно узнав голос, раздвинула дверь чуть шире, увеличивая обзор. За спиной затряслась мать, с непонятным ужасом разглядывая богато одетого всадника окружённого целой сотней воинов. Вновь тявкнул Волк, но уже как-то нерешительно, спрятавшись за широкой поленицей.

— Он это, государь, — высунулся вперёд Лемешев. — Руку ему воры под Кромами посекли, — зачем-то добавил он.

— За моего батюшку выходит против Гришки Отрепьева воевал, — одобрительно кивнул царь. В том, что этот спасённый ею полгода назад дворянин, именно царь, Мария больше не сомневалась. — Встать, Михайло. Я смотрю всё твоё семейство к Годуновым мыслит; ты за батюшку моего пострадал, дочь уже мне жизнь спасла. За то и милость моя к вам будет.

— Так я же… Оно того… Симагины всегда за Годуновых стояли! — задёргал обрубком руки отец.

— И ещё постоят, — развеселился Годунов. — Так где спасительница моя? Или со двора прогонишь, так и не показав?

— Иди, чего встала? — вытолкнула Марию за дверь мать. — Не слышишь, что ли? Сам царь кличет.

Машка замерла, в растерянсти оглядываясь по сторонам, съёжилась под внимательными взглядами сотен глаз.

— Ты гляди какая красавица, — глаза царя продолжали смеяться, искрясь весельем. — И чем она тебе, Кузька, так не по нраву пришлась, что ты помолвку порушить решил? — оглянулся он на побледневшего Лемешева. — Приданного нет? Так я дам.

— Так сговорено у меня уже всё с князем Засекиным, — затряс бородой дворянин. — Но если ты повелишь…

— Не хочу я за его Митьку выходить, государь. Раз сразу по нраву не пришлась, то и не нужно теперь.