Пейзаж в изумрудных тонах - Яворская Майя - Страница 15

Кира вообще не понимала, как людям приходит в голову говорить такие глупости, как «не переживай», «успокойся», «все будет хорошо». Кого такое вообще может утешить? Разве можно не переживать и верить, что все будет хорошо, когда умер самый близкий человек? Это же не сломанный палец – срастется, и все будет как прежде. Весь ужас смерти как раз в том и заключается, что ничего уже нельзя изменить и поправить.

В своей жизни Самойлова лишь раз столкнулась с подобной ситуацией – когда умер ее отец. Но он не был ей близок. Этот человек просто жил с ней под одной крышей, никак эмоционально не соприкасаясь. Так что его уход не стал для дочери большой трагедией, скорее облегчением. Хотя ей до сих пор стыдно было себе в этом признаться. Глядя на мертвое тело, ей вспоминалась давнишняя история, рассказанная матерью. В то время Кире только исполнилось девять месяцев и ни о каком прямохождении речи пока не шло. Зато она на тот момент виртуозно освоила перемещение на четвереньках. Траектории движения по квартире напоминали броуновское движение элементарных частиц. Резкие смены локации периодически вносили эффект неожиданности для взрослых. Предсказать появление и исчезновение отпрыска в определенных местах не представлялось возможным. И для уборки в доме это становилось реальной проблемой.

Как-то Ирина опрометчиво решила помыть полы, пока ребенок увлеченно изучал на вкус ножку стола на кухне. Но не рассчитала степень вовлеченности в процесс. В самый неподходящий момент Самойлова-младшая неожиданно возникла из-за угла коридора и двинулась в сторону прихожей, как торнадо. Увернувшись от пролетающего по скользкому полу тела, мама сообразила, что единственный способ успешно закончить начатое – временно инактивировать ребенка. С этой целью она подхватила на руки дочь и водрузила на живот супругу, который в это время дремал на диване перед телевизором. Действие сопровождалось фразой: «Подержи ее минут десять, пока я закончу». Но Валерий не был готов к таким жертвам, тем более к столь близкому контакту с детьми. Как только Ирина закрыла за собой дверь в комнату, та тут же распахнулась вновь, и Кира была выставлена в коридор. Для верности ее отпихнули ногой подальше, после чего дверь захлопнулась.

Эту историю, достойную похода к психоаналитику, Ирина зачем-то рассказала дочери, когда той было лет около одиннадцати. Нервная система у Киры оказалась довольно стабильной, но все равно глубокий след остался. Став постарше, она периодически пыталась представить, что стало бы с той ногой, которая попробовала бы выпихнуть ее ребенка из комнаты, и получался голливудский хоррор. Когда же Самойлова слышала, что говорил отец по поводу взаимоотношений с детьми, фантазия только разыгрывалась. По его мнению, растить, воспитывать, ухаживать и заботиться – удел таких малахольных, как Ирина. Ему же достаточно отвести ребенка один раз в торговый центр и накупить ворох дешевых тряпок, чтобы тот стал преданным как собака.

Логично, что после таких детских воспоминаний кончина отца оставила Киру совершенно равнодушной. Поэтому, какой ужас испытывает человек при потере одного из родителей, она просто не могла себе представить. Тогда как утешать? Что говорить? Представив, что произносит заезженную и ничего не значащую фразу «соболезную», она передернула плечами, тяжело вздохнула и шагнула в подъезд.

Самойлова ожидала увидеть Олю всю в слезах. Думала, что ее придется обнимать, гладить по голове и говорить всякие глупости типа «все наладится», потому что говорить и делать все же что-то придется. Но подруга была скорее заторможенной и оглушенной, чем убитой горем. Она просто сидела на стуле и смотрела в стену. Кира внутренне облегченно вздохнула. Как справляться с чужой истерикой, она знала только по фильмам. А отвешивать пощечины и плескать в лицо холодной водой очень не хотелось. Первичный шок тормозил все естественные реакции, слезы придут позднее. Она это испытала на себе, пусть и не при таких драматических обстоятельствах. Так закончилась ее первая любовь – шквал эмоций от потери накатил только через пару дней после расставания. До этого она была холодна, как голова чекиста, и сама удивлялась этому состоянию.

Отбросив старые воспоминания, Кира осторожно поинтересовалась:

– Оленька, дорогая, ты можешь сказать, как это случилось?

– Я толком ничего не знаю, – покачала головой подруга. – Мне из полиции позвонили. Маму обнаружили здесь недалеко, она шла поздно вечером от парковки через арку соседнего дома. Следователь говорит: «Произошло убийство с целью ограбления. Пропала сумка». Завтра еду на опознание.

– У нее с собой было много денег?

– Нет…

И тут произошло то, чего Самойлова боялась больше всего. Сначала Олю просто затрясло, как в ознобе. А потом хлынули слезы. Причем в таком объеме, что Кира помимо воли удивилась, что человеческий организм способен работать, как водопроводный кран. Вовремя спохватившись, она кинулась к подруге, грохнулась перед ее стулом на колени и прижала к себе.

– Тише, тише, – стала шептать она в самое ухо, поглаживая по плечу.

Подруга заходилась в плаче и что-то пыталась бессвязно бормотать. Разобрать можно было только отдельные слова и всхлипы, больше похожие на звуки, который издает человек, всплывающий из глубины, чтобы глотнуть воздуха. При этом Оля оказалась на удивление сильной. Самойловой с трудом удавалось ее удерживать, когда та пыталась вырваться.

Сколько времени продолжалась истерика, Кира не могла сказать. По ощущениям, очень долго. Что говорить, она по-прежнему не знала. Чисто на автомате она повторяла: «Чи-чи-чи», – и успокаивающе поглаживала по спине. Помогло ли такое утешение, сказать было сложно. Но постепенно Веричева-младшая начала успокаиваться. Всхлипы стали реже и тише. Но Самойлова продолжала прижимать подругу к себе. Только убедившись, что та затихла окончательно, она рискнула расцепить руки. Хорошенькое личико Оли изменилось до неузнаваемости. Как-то вдруг от слез глаза, нос и губы у нее распухли, взгляд стал каким-то бессмысленным.

Кире и самой очень хотелось плакать, но где-то на краю сознания она удерживала себя. Если бы дала волю, сейчас в истерике колотились бы обе. Понимая, что это только временная передышка, Самойлова деловито осведомилась, где в доме аптечка. Оля тупо ткнула пальцем в один из выдвижных ящичков и закрыла лицо руками.

Порывшись в отделении, Самойлова с облегчением нашла пузырек с пустырником. Отсчитывать сорок капель и разводить водой ни времени, ни желания не было. Поэтому она просто все содержимое вылила в стакан и протянула подруге.

– Пей одним глотком, – властно заявила она.

Оля подчинилась. Судя по реакции, гадость была отменная. Она сначала задохнулась от большого количества алкоголя, потом скривилась от противного вкуса. Из глаз снова брызнули слезы. Но уже другие, как от боли. Продышавшись и справившись с ощущениями, девушка опять открыла рот, чтобы заговорить. Но Кира прижала ее руки к туловищу и посмотрела в упор:

– Посиди немного и помолчи.

Веричева-младшая попыталась высвободиться и опять открыла рот. Но Самойлова опять ее остановила:

– Нет. Потерпи немного. Иначе я вызову скорую и тебе закатают снотворное. Или вообще увезут в больницу.

Угроза подействовала. Подруга подчинилась, но Самойлова руки не отпустила. Она чувствовала, как под ее ладонями мышцы постепенно расслабляются и перестают сопротивляться. Только после того, как она убедилась, что затравленное выражение глаз пропало и взгляд стал более осмысленным, Кира медленно поднялась с колен.

– Чай будешь? – поинтересовалась она очень тихим ровным голосом.

Оля только кивнула.

Пустырник действовал удивительно быстро. Возможно, дело было даже не в нем, а в алкоголе. В любом случае подруга уже буквально через пятнадцать минут смогла спокойно взять чашку и сделать глоток. Но Самойлова особо не обольщалась. Только дав допить чай до конца, она рискнула вернуться к разговору.

– Значит, денег у Наташи с собой не было?