Код любви на кофейной гуще (СИ) - Светлова Анна - Страница 8

— Нет, — он покачал головой. — Но я пытаюсь.

Молчание повисло между нами. Не неловкое, а звенящее, наполненное чем-то невысказанным. Я слышала его дыхание, ровное и спокойное, в отличие от моего.

— Расскажите о своём любимом проекте, — попросила, нарушая тишину, чтобы скрыть внезапную дрожь в руках.

Кирилл улыбнулся — на этот раз по-настоящему, всем лицом, морщинки собрались в уголках глаз.

— Это была квартира для пожилой пары. Они прожили вместе пятьдесят лет и хотели место, где каждая деталь напоминала бы об их истории.

— И что вы сделали? — я невольно подалась вперёд.

— Создал стены из воспоминаний. Буквально. Встроил в интерьер их старые фотографии, письма, билеты с концертов. Каждый уголок рассказывал часть их истории.

Его глаза загорелись, когда он говорил об этом. Я поймала себя на мысли, что хочу увидеть эту квартиру.

— Звучит волшебно, — прошептала, представляя эту квартиру.

— Когда они впервые вошли в готовое пространство, женщина заплакала, — продолжил Кирилл, и его голос стал мягче. — Сказала, что теперь может умереть спокойно, потому что их любовь останется жить в этих стенах.

Под рёбрами заныло, будто кто-то вставил в грудную клетку витринное стекло из моих эскизов — красивое, холодное, хрупкое. Я отвела взгляд, боясь, что он увидит в моих глазах непрошеную влагу.

— А у вас есть такое место? Где живут ваши воспоминания? — спросила, перебирая пальцами край фартука.

Кирилл помолчал. В тишине отчётливо слышалось, как снегопад за окном постепенно стихает.

— Нет, — ответил он наконец. — Моя квартира функциональна. Красива. Но в ней нет истории.

— Почему?

— Потому что историю нельзя создать в одиночку, — ответил просто, и эти слова повисли между нами, тяжёлые и значимые.

Ветер за окном уже не завывал так яростно. Время, казалось, замедлилось, а потом вдруг рвануло вперёд.

— Мне пора, — Кирилл взглянул на часы. Его длинные пальцы скользнули по циферблату. — Спасибо за кофе. И за компанию.

— Вам спасибо, — я закрыла альбом, прижала к груди как щит. — За... оценку моих работ.

Кирилл собрал вещи, застегнул сумку для ноутбука. Каждое его движение казалось значимым, словно я смотрела фильм в замедленной съёмке. У двери он обернулся, и наши взгляды встретились через пустоту кофейни.

— Знаете, Вера, иногда нужно просто сделать первый шаг. Остальное приложится.

— К чему вы это говорите? — сердце застучало быстрее.

— К вашей кондитерской, — улыбнулся. — Подумайте об этом.

Когда дверь за ним закрылась, я прижалась лбом к прохладному стеклу. Силуэт Кирилла растворился в сумерках, но ощущение его присутствия осталось — как запах дорогого одеколона, как привкус несказанных слов на губах, как тепло от случайного соприкосновения пальцев.

Майлз Дэвис закончил композицию. Наступила тишина, звенящая и полная.

Я открыла альбом на последней странице. Пустой лист смотрел на меня белизной нетронутого снега, вызывающе и обещающе. Пальцы сами потянулись к карандашу. Я начала рисовать — новый эскиз, новую мечту. Но почему-то вместо многоярусного торта на бумаге проступали очертания мужского лица с внимательными глазами и едва заметной улыбкой в уголках губ.

И впервые за долгое время я не стала стирать то, что нарисовала.

Глава 10. Полка, осколки и почти поцелуй

Грохот разорвал тишину кофейни, словно выстрел. Я вздрогнула всем телом, блокнот выскользнул из пальцев, а сердце подпрыгнуло к горлу. Деревянная полка — та самая, что давно угрожала своим видом — рухнула, превратив фарфоровые чашки в белоснежное крошево на полу.

— Чёрт! — выдохнула я, прижав ладонь к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Осколки хрустели под ногами, когда я подошла ближе. Ржавые шурупы, наконец, сдались, устав держать тяжесть нашей посуды. Запах кофе смешался с пылью.

— Вера, что за шум? — Маша выглянула из кухни, вытирая влажные руки о фартук. Её глаза расширились при виде разгрома.

— Полка не выдержала, — я обвела рукой осколки. — Половина чашек превратилась в воспоминания.

— Я же предупреждала эту скупердяйку, — Маша поджала губы. — Крепления дышали на ладан ещё с осени.

Я присела на корточки, оценивая потери. Шесть чашек разлетелись вдребезги, ещё две с отколотыми краями — как раненые солдаты, непригодные к службе. Десяток уцелевших для капучино — капля в море дневного потока кофеманов.

Телефон Маргариты Викторовны ответил после первого гудка.

— Что стряслось, Вера? — её голос звучал раздражённо, будто я прервала что-то важное.

— Полка рухнула. Восемь чашек разбились, — отчеканила я, глядя на белые осколки, похожие на разбитые мечты.

— Твою мать! — выругалась она с чувством. — Я же только недавно раскошелилась на новый комплект.

— Крепления проржавели насквозь, — мой голос звучал тише, но твёрже. — Как я и говорила в прошлом месяце.

— Ладно, — она вздохнула так тяжело, словно я просила у неё почку. — Закажу новые чашки. А с полкой... Я в отъезде, ремонтника пока прислать не могу.

— И куда нам ставить посуду? — мои пальцы сжались на телефоне.

— Придумай что-нибудь, Вера, — её голос стал медовым. — Ты же у нас сообразительная.

Звонок оборвался, оставив меня наедине с её фальшивым комплиментом. Типично — выкручивайся сама, а деньги я буду экономить.

Колокольчик над дверью звякнул, и я обернулась с дежурной улыбкой, которая тут же застыла. Кирилл.

Его тёмные волосы, припорошенные снежинками, его глаза цвета зимнего неба, его чёртова кожаная сумка через плечо — всё, как всегда.

— Добрый день, — его голос, низкий и бархатный, прокатился по моему позвоночнику, как тёплая волна. — Опять что-то разрушили, Вера?

Я кивнула на осколки, пытаясь унять дрожь в пальцах:

— Небольшой апокалипсис местного масштаба.

Кирилл шагнул ближе, и воздух между нами мгновенно сгустился. Запах его одеколона окутал меня, вызывая непрошеные воспоминания. Он поднял один из выдернутых шурупов, покрутил в пальцах. Его рука оказалась так близко к моей, что я почувствовала тепло его кожи.

— Крепления полностью проржавели. Давно пора было заменить, — хмыкнул он, и в уголках глаз собрались морщинки.

— Хозяйка в отъезде, — я скрестила руки на груди, создавая барьер между нами. — Сказала выкручиваться самим.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на губах дольше, чем требовалось для простого разговора.

— И куда вы теперь будете ставить свои... чашечки? — в его голосе промелькнула интонация, от которой по коже побежали мурашки.

Он снял пальто одним плавным движением. Рубашка натянулась на широких плечах, обрисовывая контуры мышц. Я сглотнула, пытаясь не пялиться.

— У вас есть что-нибудь... подходящее? — спросил он, и я чуть не подавилась воздухом от двусмысленности вопроса.

— Что именно вы имеете в виду? — мой голос предательски дрогнул.

— Инструменты, Вера, — его улыбка стала шире. — Отвёртка, шуруповёрт... Что-нибудь из этого.

Жар разлился по шее, поднимаясь к щекам.

— В подсобке должен быть ящик с инструментами, — пробормотала я. — Но зачем...

Кирилл закатал рукава рубашки медленно, почти демонстративно. Его предплечья — жилистые, с проступающими венами — заставили меня на секунду забыть, как дышать.

— Я мог бы... помочь вам с этой проблемой, — его голос стал ниже. — Это несложно.

— Но вы же пришли выпить кофе, а не... работать, — возразила я, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Я умею делать несколько вещей одновременно, — он наклонился ближе, и я уловила запах мятной жвачки. — И получать от этого удовольствие.

Сердце застучало где-то в горле.

Через пять минут Кирилл уже стоял на стремянке, демонтируя остатки старой полки. Его движения — точные, уверенные — завораживали. Я наблюдала украдкой, делая вид, что занята работой. Когда он потянулся вверх, футболка задралась, обнажив полоску загорелой кожи и дорожку тёмных волос, уходящую за пояс джинсов. Я резко отвернулась, расплескав молоко.