Император Пограничья 4 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 27

Это, конечно, было не совсем точно с юридической точки зрения. Для официального статуса острога мы выполнили ещё не все требования, но я считал важным уже сейчас внушить людям новое самоощущение — не жителей окраинных деревушек, а единого, сильного поселения.

— Теперь нам всем предстоит научиться жить по-новому, — продолжил я. — Забыть старые обиды, отбросить прежние разногласия. Неважно, откуда кто родом. Отныне мы все — жители острога Угрюм, и вместе нам предстоит строить общее будущее.

Глядя на лица собравшихся, я заметил, как Прокоп, бывший староста Дербышей, дружески хлопнул по плечу старика Тихона, с которым ещё недавно они препирались. Это был хороший знак.

— А сейчас я хочу показать вам кое-что особенное.

Я сделал знак, и четверо дружинников сняли покрывало с каменной конструкции, установленной рядом с помостом. Это был простой, но величественный памятник из серого камня — прямоугольная стела высотой около трёх метров.

— Этот монумент посвящён павшим при зачистке Мещёрского капища, — торжественно произнёс я. — На нём высечены имена Евдокима Попова из Дербышей и Фомы Михайлова из Овечкино — первых героев нашего острога, отдавших жизни, чтобы мы могли жить в безопасности.

Я видел, как женщины из семей погибших прижали руки к груди, а многие мужчины обнажили головы.

— Отныне на этом камне будут высекаться имена всех, кто пожертвует собой ради Угрюма и его жителей. Пусть этот памятник станет символом нашего единства, нашей решимости и нашей памяти. Пусть он напоминает нам, что вместе мы сила, которой не страшны ни Бездушные, ни люди!

Толпа разразилась одобрительными возгласами. Люди хлопали в ладоши, некоторые свистели, кто-то скандировал: «Угрюм! Угрюм!». В груди разлилось тепло.

Когда шум немного утих, я жестом пригласил всех к праздничным столам, установленным неподалёку. Едва ли это можно было назвать настоящим пиром — запасы продовольствия требовалось расходовать экономно, но каждый должен был получить по кружке пива и миске наваристой похлёбки. Людям, столько работавшим, требовался отдых и небольшое празднество.

Беседуя со своими соратниками я в какой-то момент оказался возле Макария, который с удовольствием потягивал пенное. Услышав мои шаги, он обернулся, и его голубые глаза приветливо сверкнули.

— Воевода! — его мягкий, мелодичный голос совершенно не вязался с богатырской внешностью. — Хорошую речь вы произнесли. Прямо за душу взяла.

— Благодарю, — я пожал его огромную руку. — Как вам Угрюм? Успели обжиться?

Священник оглянулся по сторонам, будто оценивая всё поселение.

— Крепкое место, с душой построенное, — он кивнул. — Но главное не стены, а люди. А люди здесь хорошие, работящие. Вон как постарались с переездом! Я в жизни не видел, чтобы целые посёлки так слаженно перетаскивали.

— Отец Макарий, — я внимательно посмотрел на него, — позвольте поинтересоваться. Во время нападения Бездушных вы показали выдающиеся боевые навыки. Для простого священника, даже с вашими физическими данными, это нетипично. Где вы так навострились уничтожать этих тварей?

Огромный священник вздохнул и ответил:

— В молодости, до того, как постригся в монахи, я служил в Стрельцах, — признался он. — Пятнадцать лет отдал этому ремеслу. Был старшим десятником в рязанском отряде «Золотые копья».

— И что же привело вас от меча к кресту? — спросил я, искренне заинтересовавшись.

Макарий задумчиво погладил бороду и покачался на пятках.

— Было дело в местечке под названием Старый Кудом, — начал он после паузы. — Большой рейд против логова Древнего. Положили его, но ценой… — он помолчал, словно подбирая слова, — ценой слишком многих жизней. Из двадцати человек только трое вернулись.

На его лице промелькнула тень глубокой печали. Я молчал, понимая, что воспоминания даются ему нелегко.

— Помню, лежал я раненый, в крови, полумёртвый. Вокруг только тела друзей, с которыми плечом к плечу годами сражался. И вдруг вижу — стоит надо мной старец в простой рясе, с посохом. Откуда он взялся посреди логова Бздыхов — до сих пор ума не приложу.

Собеседник отвёл взгляд, словно снова видя ту картину.

— Он наклонился ко мне и говорит: «Не для того Господь даровал тебе такую силу, чтобы ты только разрушал и убивал. Время созидать пришло». Поднял меня, хотя по всем законам природы человек моего веса был бы ему непосилен, и повёл сквозь заросли. Я был в полубреду, но помню, как на нас выскочили Бездушные, а он просто поднял посох, и их сожгло дотла золотыми лучами. Потом помню только свет… А очнулся я уже в лазарете, и прямо там решил, что новую жизнь посвящу служению Богу.

Я задумчиво кивнул. История звучала почти как легенда, но что-то в спокойном голосе Макария убеждало в её правдивости.

— Сначала был послушником в монастыре, — продолжил священник. — Потом поступил в семинарию, где ещё пять лет постигал теологию. Наконец, был рукоположен сначала в дьяконы, а после и в иереи. И вот теперь я здесь, в Угрюме.

— И многие жители рады, что вы с нами, — искренне произнёс я. — Людям нужна духовная поддержка.

Великан слегка улыбнулся и положил свою огромную ладонь мне на плечо.

— Знаете, воевода, я много где бывал, многое повидал. И скажу вам одно: в этих людях, в Угрюме, есть что-то особенное. Дух единства и веры в будущее. Это редкость по нынешним временам.

— Надеюсь, вы правы, — ответил я, думая о предстоящих испытаниях. — Нам всем понадобится этот дух единства. Кстати, я бы хотел привлечь вас к обсуждению различных административных вопросов. Мы с моими помощниками проводим регулярные совещания, и мне хотелось бы видеть вас на них.

— Не уверен, что смогу быть полезным, — пожал плечами собеседник, — но, как скажете.

— Вот и хорошо.

Стоило включить Макария в свой ближний круг, чтобы понимать, чем живёт и дышит поселение, что беспокоит людей и на что они жалуются.

Я покинул священника и направился дальше.

У меня впереди было ещё много дел.

Оставив праздник на попечение Захара, я уединился в своём рабочем кабинете. Для разговора, который мне предстоял, требовалось спокойствие и конфиденциальность.

Закрыв дверь, я сел за письменный стол и достал из кармана магофон.

После короткой паузы в трубке послышался знакомый баритон моего адвоката.

— Рад слышать вас, Прохор Игнатьевич. Как продвигается ваша задумка?

— Потихоньку, — ответил я, машинально постукивая пальцами по столешнице, — но возникла юридическая загвоздка, Пётр Павлович. Мне запрещено появляться во Владимире под страхом смерти, а налог нужно платить в тамошнюю канцелярию. Можно ли иным способом решить этот вопрос?

Стремянников помолчал пару секунд, будто перелистывая в уме юридические кодексы.

— Разумеется, можно составить официальный запрос с объяснением ситуации. Княжеская канцелярия обязана предоставить альтернативный способ уплаты налога. Хотя бы дистанционный — банковским переводом. Законное право подданных на исполнение налоговых обязательств, знаете ли, — сухой смешок юриста шелестом прокатился по связи.

— Отлично. Займётесь? — я машинально проверил лезвие глефы, стоящей рядом с креслом.

— Сегодня же отправлю запрос. Ответ должен прийти в течение трёх рабочих дней, — собеседник коротко прокашлялся.

— Хорошо, спасибо.

Завершив разговор, я потянулся и подошёл к окну. За стеклом догорал закат, окрашивая новые стены острога Угрюм в тёплые золотистые тона. Издалека доносились звуки празднества — смех, песни, музыка. Моё детище росло и крепло.

Теперь оставалось лишь уладить формальности, и острог Угрюм получит официальное признание. А вместе с ним и я обрету титул маркграфа, который позволит мне свободно распоряжаться месторождением Сумеречной стали.

Я усмехнулся. Интересно, что сказал бы Веретинский, узнав, что его приговор об изгнании, призванный уничтожить меня, стал первым шагом к моему возвышению?