Аннелиз - Гиллхэм Дэвид - Страница 57

— Я уверена, они будут здесь уже скоро. — Анна чувствует потребность высказаться как раз в тот момент, когда в комнату входит Марго в ночной рубашке и шлепанцах.

— Кто они? Кто будет здесь скоро? — спрашивает Марго.

— Англичане. Мама, я уверена, они очень скоро погонят отсюда мофов.

Мать пожимает плечами.

— Что ж, будем надеяться. Спокойной ночи!

Анна лежит на кровати в темноте, откинув покрывало и прислушиваясь к храпу господина Пфеффера, похожему на шум мотора. Она всматривается в темноту над головой. Какая она глубокая, эта темнота! Как тоннель, ведущий в ночь.

— Анна, ты не отнесешь кофейный сервиз на стол?

Анна вздрагивает. Глядит на Дассу.

— Да, конечно.

Она относит поднос с сервизом на стол, покрытый потертой скатертью.

— Пим, ты когда-нибудь заберешь обратно мамочкино серебро? — говорит она вслух.

— Гмм?.. — Он закуривает сигарету, наморщив лоб.

— Мамочкино серебро, — повторяет Анна. — Ты говорил, что его забрали на сохранение друзья.

— Да, — подтверждает Пим.

— Или это такие друзья, что сохраняют его, оберегая уже от тебя?

— Я написал им, — говорит Пим, пуская струйку дыма. — Мы его непременно получим. Такие дела сразу не делаются. К концу войны все разъехались по разным местам.

— Ты так на все вопросы отвечаешь, — замечает Анна, но Пим делает вид, что не слышит, и смотрит на часы.

— Скоро придет господин Нусбаум. Он сказал мне, что приведет с собой особого гостя.

Анна переспрашивает:

— Особого?

— Понятия не имею, кого именно, — заверяет ее Пим.

Она полна любопытства, но старается это скрыть. Особый гость? А вдруг это ее кумир, Сисси ван Марксфелдт, которую господин Нусбаум пригласил на ее вечеринку? Вот это был бы настоящий подарок ко дню рождения.

Раздается стук в дверь. Анна слышит, как Дасса обменивается приветствиями с господином Нусбаумом в передней, и спешит туда. Но Нусбаум пришел один, в руках у него подарок, скромно завернутый в газету.

— Боюсь, мой подарок не такой уж шикарный, — признается он. — Всего только немного джема и кусок французского армейского мыла.

— Очень приятно. Благодарю вас, господин Нусбаум, — говорит она и, пытаясь скрыть разочарование, нюхает мыло. — Вы один?

Нусбаум продолжает улыбаться, но ей кажется, что он становится все меньше и меньше, словно его стирают ластиком, пока от него не остаются только улыбка и блеск глаз.

— Да, увы, я один.

— Знаете, когда я услышала от Пима, что вы приведете с собой, как он сказал, «особого гостя», я подумала… Вы ведь говорили, что знакомы с Сисси ван Марксфелдт, и я подумала, что может быть…

— Она не смогла, Анна, — прерывает ее господин Нусбаум. — В самую последнюю минуту. Извините! Я очень хотел, чтобы у вас появилась возможность с ней познакомиться, но теперь она живет в Бюссюме и состояние здоровья не позволяет ей приехать.

23. Жертва

Учебное полугодие заканчивается, и начинаются летние каникулы. Отметки Анны ужасны. Пим сидит за завтраком и недовольно рассматривает их. Он особенно разочарован ее низкой оценкой по поведению.

— Печально, как ты относишься к своему образованию.

Удивительно, но в разговор вмешивается Дасса.

— Возможно, Отто, Анне школа более не нужна, — говорит она, делая глоток кофе. И спокойно встречает взгляд падчерицы. — Наверное, она уже готова вступить во взрослый мир.

Этим утром, приехав в книжную лавку, Анна видит, что господин Нусбаум неотрывно смотрит в окно и, похоже, не замечает ни погасшую сигарету, ни ее саму. На полу валяется раскрытая газета, тоже, по-видимому, забытая.

— Господин Нусбаум?

Молчание.

— Господин Нусбаум, — повторяет она.

Не выходя из транса, хозяин лавки говорит слабым, словно чужим голосом:

— Анна, вы слышали?

Анна насторожилась.

— Слышала что?

Она и раньше видела его в подавленном настроении, но в приступе отчаяния никогда. В первый раз, как ей кажется, она видит его лицо, каким оно было в Аушвице.

— На востоке снова убивают евреев, — говорит он.

Ее сердце сжимается. Замешательство не дает ей ответить, но господин Нусбаум, похоже, не замечает этого.

— Об этом пишут газеты.

Анна бросает взгляд на заголовки брошенной газеты. Слово ПОГРОМ выделенно крупным жирным шрифтом. Любимое средство ангела смерти.

Кровавый навет. Древнее оправдание погрома. Местечко. Мальчик из семьи христиан будто бы похищен евреем, и тут же распущен слух — евреи воруют христианских младенцев для ритуальных убийств. Они выкачивают из них невинную кровь для освящения своего святотатственного хлеба — мацы. Ничего нового. В любом случае стрельба начинается, когда на место прибывает полиция, после чего толпа приступает к убийствам и разбою. На следующий день становятся известны итоги: убиты не менее сорока евреев — мужчин, женщин и детей. Их забили камнями, зарезали, застрелили, забили до смерти. Включая еврейку и ее грудного сына, схваченных в их собственном доме, ограбленных и затем расстрелянных «при попытке к бегству».

— Все это продолжается! — вскипает Анна.

Пим заканчивает свой обычный завтрак — подогретый ломтик хлеба, маргарин, яичный порошок — и, как обычно, закуривает сигарету. Качает головой, глядя в газету.

— Ужасно, — говорит он.

Анна вздрагивает.

— И это все, что ты можешь сказать?

Отец поднимает на нее усталый взгляд.

— А что ты хочешь, чтобы я к этому добавил?

— Мне тебя учить, Пим? Я должна тебе подсказывать? Ты — еврей, прошедший Аушвиц. Ты должен быть в ярости.

— Я давно вышел за границы ярости, Анна, — говорит он ей печальным, но и вызывающим тоном. — Это невыносимое насилие. Оно ужасно. Но мы знаем: мир людей бывает ужасен. И я не хочу, чтобы он меня раздавил.

— Вот как, Пим, — пылая от ярости, говорит Анна. — Таков твой ответ? Мир горек, но мы должны быть выше этого. Как раз такой образ мыслей довел евреев до крематориев.

Взгляд Пима становится глубже. Он смотрит на дочь как бы издалека.

— Чем я могу помочь тебе, девочка моя? — спрашивает он. — Чем?

Вопрос только больше злит Анну.

— Ты можешь помочь мне, Пим, — ты можешь помочь, если проснешься и осознаешь, что происходит!

— Анна права, — вдруг вмешивается ее мачеха. И Анна, и Пим с удивлением поворачиваются на голос Дассы, которая входит с кофейником, чтобы налить Пиму вторую чашку кофе. — Возможно, она чуть преувеличивает, как обычно. Но такой уж у нее нрав. И я согласна: было бы глупо не остерегаться.

Пим пыхтит, он попал в засаду.

— Хадас, не ты ли говорила, что нужно полагаться на Божественный разум?

Дасса наливает кофе в свою чашку и отвечает:

— Конечно, это так. Но и нам не следует быть слепыми. Мы должны верить в Бога, который учит нас быть бдительными, а не пасет нас, как овец. Волки по-прежнему голодны, Отто. В этом смысле мир не переменился.

Пим давит сигарету в пепельнице.

— Очень жаль, но я отказываюсь, — хмурясь, говорит он. — Я отказываюсь жить в страхе. — Он промокает губы салфеткой и встает, его голос решителен: — Живите по совести! Творите добро, когда можете. Вот ответ на безумие жестокостей. — Надев пиджак, он добавляет: — Анна, ты пойдешь со мной в контору?

Анна смотрит на пятнышко, появившееся на белой льняной скатерти, встречает холодный взгляд Дассы и отвечает:

— Нет, Пим. Я уже обещала сходить к господину Нусбауму.