"Фантастика 2025-65". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Владыкин Александр - Страница 277

Я думала, что Петра придется вести вдвоем, но до бани он дошел, лишь держась за локоть Дуни. И что-то мне подсказывало, что он мог бы вообще не опираться, просто воспользовался поводом. А вот возвращался, уже всерьез держась за меня и Дуню, видимо, силы иссякли. Но и это было просто замечательно. Быстро выздоравливает, даже чересчур быстро — я мысленно плюнула через плечо.

После перевязки Дуня подложила ему под спину свернутое одеяло, чтобы мог полусидеть, и так трогательно краснела, поддерживая кружку с чаем, что я не знала — то ли не смущать ее своим взглядом, то ли, наоборот, не оставлять эту парочку вдвоем, от греха подальше. Я мысленно хихикнула сама над собой: все мысли у меня в одну сторону. Петр-то сейчас для Дуни явно безопасен, а там видно будет.

— Она ему из жалости выпивки не принесет? — спросила я Марью, вернувшись на кухню.

26.2

При мне кучер о спиртном и не заикался, но я-то «барыня». Надолго ли его хватит? Радовало уже, что я не замечала никаких признаков приближающейся «белочки», притом что трезв он был уже четвертый день. Петр не злился, не жаловался. Когда не спал разговаривал с Марьей, которая много времени проводила с ним, — «все равно я с одной рукой тебе не помощница, а так и мне, и ему веселее». Когда Марьи не было, Петр беседовал с котом — но полежи-ка несколько дней без дела и без книг, и со стенами станешь разговаривать. Вот если бы Петр сообщил, что кот начал ему отвечать, я бы забеспокоилась, а так — пусть…

— Нет, я ей строго-настрого запретила, да он и не просит. Глядишь, и возьмется за ум. — Марья приложила ладонь к груди, губам и лбу, похоже, это было что-то вроде нашего крестного знамения. — Дай-то бог. Справный ведь парень был…

Открылась дверь, впуская Дуню, и мы замолчали.

Работать физически после бани не хотелось, и я достала из сундука клубок пряжи и спицы. Пряжа была толстая, грубоватая, в самый раз для носков. Только я затеяла не носки, а домашние башмачки. Вязать носки на двух спицах я научилась по какому-то журналу. Быстро и просто, знай себе прибавляй две петли от центральной. Сидят они хуже, чем традиционные носки на четырех, но как башмачки — будут хороши. Подошву я решила не вывязывать, а пришить выкроенную из кожи, и еще сукно для тепла. Иглой такое сложно проткнуть, но шило нашлось среди прочих инструментов в людской.

— Какие ладные! — восхитилась Марья, когда я надела готовые башмачки и приподняла ноги, разглядывая. — Когда только успела научиться!

— От безделья маялась, как всегда, — улыбнулась я.

— Видать, на полжизни вперед набездельничалась, хлопочешь, словно пчелка. — Она глянула в темноту за окном. — Спать пора, касаточка. Давай-ка я вино поставлю, выпьешь, чтобы не простыть, да под одеяло. И грелку не забудь.

На мой взгляд, грелка была уже не нужна. Подброшу в печь немного дров на ночь, и будет совсем хорошо.

— Выпью, — не стала спорить я. Хотя я не чувствовала никаких предвестников простуды, тем более после бани, стоило перестраховаться, чтобы опять с «нервной горячкой» не свалиться. — И давай руку тебе снова привяжу, чтобы ты ее не сдернула ненароком.

Марья вздохнула.

— Думала, ты уж забудешь.

— Потерпи, нянюшка.

Мне и вправду было жаль ее, с гипсом и ходить, и спать неудобно. Но ведь не развлечения ради я его накладывала.

— А если я обещаюсь честно на косынке руку носить? — заискивающе спросила она. — А то даже на кухне помочь тебе не могу. Посуду-то мыть да продукты порезать и в котел сложить — руками размахивать не надо.

— А ухватом ворочать? А тесто месить? Сдернешь снова плечо, плохо будет!

— Господом богом клянусь, не стану ничего делать, у тебя не спросив! А в печь что поставить или хлебы вымесить Дуняшу позову. В доме и без того работы хватает. И вам легче, и я дармоедкой себя чувствовать не буду.

— Да какая ж ты дармоедка! — возмутилась я.

— Опять же, хоть босовиков таких навяжу, как ты показала, пока с Петькой лясы точу, — не унималась Марья. — Будет хоть дело.

— Обещаешь? Руку еще дней десять беречь придется, — окончательно сдалась я.

— Да я уже поняла, что ты слова на ветер бросать перестала. Ежели что сказала делать, значит, надо делать, а то хуже будет. Будто маменька твоя покойная с того света тебя вразумила.

Не маменька, но с того света, это точно.

— Раз говоришь поберечься, значит, буду, — продолжала нянька. — Хоть и дивно это — мужичке беречься, когда барыня сама то стирает, то топором машет.

— А мы никому не скажем, — улыбнулась я. — И Дуня не проболтается, верно?

Я обернулась к ней и обнаружила, что та вместо того, чтобы улыбаться, сидит грустная.

— Устала? — спросила я.

Судя по синякам под глазами, углубившимся в свете свечей, девушка действительно решила по ночам плести корзинки, чтобы помочь матери.

Она встряхнулась, подскочила с лавки.

— Нет, что вы, Настасья Пална! Только когда Марья поздоровеет, вы меня прогоните?

Ах вот в чем дело! Даже те невеликие деньги, которые нянька ей обещала, похоже, для небогатой Дуниной семьи — подмога. Нанимали девушку на время, поправится нянька, и ни работы, ни денег не станет.

За прошедшие дни я успела все как следует обдумать. Горничная, чтобы помогать одеваться, мне точно не нужна, но домашние дела никогда не переделаешь, про сад и говорить нечего. Это же не родительский огород, где я копалась в свое удовольствие, здесь как потопаешь, так и полопаешь. Работы у меня нет и не предвидится: даже если бы я решилась сдать экзамены, чтобы подтвердить диплом, ничего не выйдет, слишком другие у меня представления о медицине. Значит, что вырастет, то и есть буду, сколько излишков смогу продать, на то и жить придется. Дом содержать, налоги платить, и не только навозом. Дуня послушная, любознательная и сообразительная, быстро учится.

— Не волнуйся, работы хватит, — успокоила я ее. — Марья домом будет заниматься, как привыкла, а мы с тобой — садом.

Тем более, судя по тому, что я видела, о саде нянька особо и не заботилась. То ли сил не хватало, то ли не считала нужным: огородик вскопала, а яблони и вишни сами вырастут.

Дуня повеселела, а я добавила:

— А теперь посуду помой и спать иди.

— Я помою, — сказала Марья. — Соскучилась по работе. Идите себе.

Спорить я не стала. Вернулась в комнату — там было тепло и уютно, не сравнить с первыми днями. В окно светила яркая луна. Надо завтра шторы достать и повесить.

Мотя, проскользнувший в дверь вместе со мной, вспрыгнул на подоконник, начал умываться. Я подошла погладить его и замерла, ошарашенная.

Краска на подоконнике выровнялась, точно и не было на нем облупившихся чешуек. Исчезли заделанные замазкой щели в рамах. И только полосы ткани, проклеивавшие окно по периметру, давали понять, что я не сошла с ума.

— Марья! — закричала я.

27.1

Нянька вбежала, отдуваясь.

— Как ты меня напугала, касаточка! Чего шумишь?

— Марья, глянь! Окно!

— А что не так с окном? — Она провела ладонью по подоконнику. Расплылась в улыбке, будто драгоценный подарок получила. — Вон какое славное стало, как новенькое.

— Но...

Кажется, в самом деле пора вызывать Евгения Петровича и сообщать, что все жители дома требуют немедленной медицинской помощи.

— Благословила ты его, вот и выправилось, — сказала Марья. — Дождались все-таки, жаль, маменька твоя не видит. Вот она бы обрадовалась!

— Благословила? — переспросила я. — Не понимаю…

Нянька покачала головой.

— И это ты запамятовала, касаточка! Ну не страшно, я напомню. Что вас, господ, от нас, простых людей, отличает?

Да ничего, кроме происхождения и плюшек, которое оно дает, вроде права владеть землей, денег, и нормального образования. Одна голова, две руки, две ноги. Кровь одинаковая, красная. Все остальное...

— Магия. Господь вам магию дал и тем от нас отличил. Почему так — ему одному ведомо, и с промыслом его не смертным спорить, — важно сказала Марья. — А магия — она тоже разная бывает. Бывает как у мужчин — молнией там ударить или огонь зажечь. Такая просыпается, когда в отрочество начинают входить. У барышень она тоже есть, да только никому не нужна особо.