Исторический криминальный детектив. Компиляция. Книги 1-58 (СИ) - Шарапов Валерий - Страница 68

Валя прижалась спиной к прохладной стене. В висках стучало.

Вдруг в коридоре — по ту сторону двери — послышались тихие шаги.

«Он, — перестала дышать женщина. — Сейчас сломает дверь…»

Вошедший в коридор хозяйственной службы не торопился. Он поочередно подергал одну запертую дверь, вторую, третью. Остановился перед кабинетом сестры-хозяйки. И тихо постучал.

Ладошка Валентины нащупала стоящие в углу обрезки водопроводной трубы. Ухватив поудобнее один из них, она сделала шаг к двери и стала ждать…

— Так ты, Вань, выходит, трудишься?

— А как же! Я ж не по совести инвалид, а по телесному увечью.

Сыщики одобрительно засмеялись.

— Шикарная фраза! Надо запомнить и при случае ввернуть, — прокомментировал Старцев. — И где же ты работаешь?

— Сейчас сторожем при школе-семилетке. Вернее, как сторожем… Зимой все больше в кочегарке — угольком топим, чтобы детишкам и учителям не мерзнуть. Ну а летом, чтобы при деле быть, — я сторожем. Хотя чего там сторожить-то? Детей пока мало, всего три класса, да учительская. До сторожей я в инвалидной артели обувку шил. А еще раньше — у станка на костылях стоял.

— Ого! Это же тяжело.

Сермягин пожал плечами.

— Легкости в моей жизни после операции не добавилось. Разве что килограммов семь весу потерял. Когда ногу-то оттяпали, мне и тридцати не было. Чего ж, думаю, дома-то сидеть? Это только к смерти готовиться. Вот и пошел по заводам место себе искать…

Вернувшись с похорон отца Иллариона, они пообедали в столовой Московского уголовного розыска и поднялись в кабинет. Баранец, Горшеня и Ким отсутствовали. «Должно быть, объезжают последние московские клиники», — решил Старцев и предложил гостю присесть. Тут же при нем позвонил поселковому председателю Павлу Андреевичу Судакову, объяснил в двух словах ситуацию и договорился, чтобы Сермягина подменили на ближайшие сутки.

В процессе беседы Егоров достал бутылку водки и налил солдату полстакана.

— А вы? — спросил он.

— Пей, Ваня, — отмахнулся Старцев. — Мы на работе. Не дай бог, начальство нагрянет.

Сермягин выпил, закинул в рот зубчик чеснока, откусил хлеба. И начал отвечать на вопросы…

— …Поначалу устроился я на «Борец». Нашли мне там сидячую работу — центровку снарядов для «катюш» проверял. Потом, значит, перевели меня на «Компрессор». Оттуда я уж сам перебрался на «Красный пролетариат» — все поближе к подвалу, где я тогда проживал.

— А как же в артели оказался?

— Тяжело все же на заводах-то, — признался солдат, потянувшись за предложенной папиросой. — Режимный военный завод, братцы, все равно что лагерь за колючкой. Там тебе и дисциплина, и требования, и надзор. На пять минут в проходной опоздал — пайку хлебной карточки урезали. За двадцать минут опоздания — тюремный срок на четыре месяца. На всех заводах свои похоронные бюро. Слыхали про такое?

— Слыхали, — чиркнул спичкой Старцев. — Бывало, что народ в тылу помирал прямо на работе. На «Серпе и молоте» пацаны засыпали на теплых кучах шлака и травились во сне угарным газом. На «Станколите» парень над станком заснул — на шпиндель намотало. На Автозаводе зимой трое под маневровый угодили.

Сермягин выпустил клуб дыма.

— Да уж, всяко бывало…

— Но ты же нормальный, Вань. По тебе не скажешь, что ты опаздывал.

— Дык я и не нарушал.

— А чего ушел с оборонных? Там ведь и пайка, и зарплата.

Тот с неохотою признался:

— К режиму-то я на самом деле привычный. Просто тяжеловато мне приходилось среди здоровых. Люди там собрались в основном хорошие, совестливые — ко мне как к дитю малому: и с нормой норовили помочь, и гостинцы из дома таскали, и поддерживали через слова душевные. А я хотел наравне со всеми быть. Не получалось… Вот и подался я в артель к таким же.

Докуривали молча.

Затушив папиросу в консервной банке, приспособленной под пепельницу, Старцев подхватил бутылку и, плеснув еще немного водки в единственный стакан, протянул гостю:

— Держи.

— Да уж будет мне сегодня, — запротестовал тот. — На вокзал еще добираться, а там до «Заветов Ильича»…

— Больше не налью. А до «Заветов» на автомобиле отвезем — не волнуйся. Ты нам, Ваня, продолжение той занятной истории расскажи.

— Это какой же? Я вроде все рассказал.

— Про отца Иллариона. Нам бы еще про цыгана послушать.

— Про Якова-то?

— Про него.

— Да за ради бога, — довольно улыбнулся Сермягин.

И, опрокинув стакан, продолжил…

Глава восьмая

Смоленск

Сентябрь 1941 года

Потихоньку подобравшись к сараю и шепотом позвав раненого красноармейца, старик внезапно услышал над самым ухом чужой голос.

Вздрогнул и отшатнулся. К страху за жизнь Ивана Сермягина добавилась растерянность.

— Кто тут? — снова послышался шепот незнакомца. — Местный?

— Местный. Живу в этом доме. — Отец Илларион показал в сторону своего домишки. И сразу понял свою оплошность — в кромешной тьме жестов никто не увидит. — Это на тебя немцы облаву устроили?

— На меня. Попался я им случайно на глаза в трех кварталах отсюда.

— Что ж ты, мил человек, бродишь по городу в недобрый час?

— Семью свою искал.

— Семью?

Из темноты послышался тяжелый вздох.

— Кони мои испугались бомбежки и понесли кибитку. С тех пор не видел своих близких.

— Кибитку? Ты никак с табора?

— С табора. Цыган.

Немного подумав, священник сказал:

— Ладно, подожди меня здесь. Сейчас в дом пойдем, там все расскажешь…

Нащупав деревянную дверь, он заглянул в сарай.

— Иван, спишь?

— Нет, отец Илларион, собаки разбудили. Что там?

— Облава была — полицаи с немцами по домам ходили. Теперь тихо, ушли все.

— Вот же крысы поганые!

— Как твоя нога?

— Ноет помаленьку. А сам я что-то ослаб. И в жар бросает.

— Ну-ка… — Старик вошел внутрь, нащупал плечо солдата и приложил ладонь к его лбу. — Да, милок, жар у тебя начинается. На-ка, укройся…

Скинув с себя зипун, накрыл им Сермягина.

— Лежи смирно, попробуй уснуть. А я приготовлю лечебный отвар и вернусь…

Опасаясь продолжения облавы, священник зажег лампу не в передней, а в небольших сенцах перед выходом на задний двор. Здесь имелось лишь одно окошко под потолком, глядевшее в густую листву золотого ранета. Слабый свет лампы с улицы заметить было невозможно.

Он усадил цыгана на дальний край скамьи, стоящей вдоль сеней под оконцем. Снял с натянутой бечевки высохшие пучки осиновых и березовых почек.

— Велика ли твоя семья, Яков?

— Жена и две дочки. Четырех и шести лет.

— Совсем малые… И куда же понесли кони твою кибитку?

— В сторону города. Табор стоял между железной дорогой и лесом.

— Это я помню. Видел я ваше поселение, — кивнул старик, разжигая примус. — Не встречал я твою семью и ничего о ней не слышал. Но ты не отчаивайся — завтра же пройду по улице и осторожно выспрошу соседей. Вдруг кто видел или что-то знает.

— А если вас немцы заметят? — прошептал цыган.

— Что ж с того? Разве новая власть повелела всем сидеть по домам? А как же работа? Как же другие надобности?

— И то верно…

На ближнем краю скамьи мерцал огонек керосиновой лампы, а рядом в большой алюминиевой кружке закипала вода. Приготовив отвар, отец Илларион встал у двери и посмотрел на Якова. Вид у того был жалкий: перепачканная одежда, босые ноги, взлохмаченные волосы. И обескураженное, потерянное лицо.

Ему было хорошо за тридцать. Чуть выше среднего роста, широкоплечий, смуглокожий. С открытым лицом и выразительными карими глазами. И еще он сильно волновался. Это было заметно по рукам, беспрестанно скользящим то по коленям, то по краю скамейки.

«Если бы я не приказал ему сесть, он сейчас шарахался бы из угла в угол», — подумал старик.

— А там у вас солдат прячется? — мотнул кудрями цыган в сторону сарая.