Исторический криминальный детектив. Компиляция. Книги 1-58 (СИ) - Шарапов Валерий - Страница 1085

– Вот ты мне ее и узнай.

– Ладно. Ох уж мне этот Зверев! Доконал ты меня со всей этой своей блатной кодлой! Хорошо, я Ткаченко указания дам, чтобы он по архивам полазал. Его дальше и тирань, а от меня отстань!

– Вот это другой разговор! – обрадовался капитан, которому именно это и было нужно.

Юрий Викторович Ткаченко являлся старым приятелем Зверева и был, пожалуй, одним из немногих сотрудников МГБ, с которыми Павел Васильевич общался с легкостью.

На следующий день после того, как Зверев пообщался с Резником, лейтенант госбезопасности Ткаченко прибыл в областное управление милиции на служебной машине. Он сунул дежурному красную корку, поднялся на второй этаж, где находился кабинет начальника оперативного отдела, и вошел в него без стука.

Зверев сидел, согнувшись над бумагами, и изучал суточные сводки.

– Юрик, рад тебя видеть! – воскликнул он, увидев посетителя. – Чай? Папироску? Да помню я, что ты у нас некурящий!

Ткаченко, наглаженный, гладко выбритый, как и всегда, снял фуражку, повесил ее на крючок у двери и подсел к столу.

– Давай сразу к делу, Павел Васильевич! Времени у меня в обрез! – заявил он, поставил перед собой портфель и вытащил из него папку с документами.

– Да я разве против? – сказал капитан.

Ткаченко вынул из папки анкету заключенного, протянул ее Звереву и сказал:

– Вот полюбуйся! Глеб Макарович Сухоруков, матерый рецидивист и изменник Родины! Кличка Сухарь. Ты ведь его искал, да?

– Может, и его, – неуверенно сказал Зверев, взял листок и принялся рассматривать фотографию.

На снимке был запечатлен мужчина весьма болезненного вида, со впалыми щеками, огромными ушами и вытянутой головой. Глаза его смотрели тревожно, брови, нависшие над ними, походили на грозовые тучи, готовые вот-вот разразиться мощнейшим ливнем. На вид ему было далеко за пятьдесят, но, судя по анкете, Сухоруков был значительно моложе. Этот человек напоминал собой иссохшую мумию, способную рассыпаться от малейшего прикосновения.

«Сухоруков Глеб Макарович, уроженец деревни Березники Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии», – прочел Зверев в анкете.

«Желудь сказал, что банда янки приехала из Вологды, а этот Сухоруков из тех же мест. Есть контакт! Очень горячо!»

Далее в бумаге говорилось, что Сухоруков являлся узником концентрационного лагеря, расположенного в местечке Кресты, согласился служить немцам, являлся надзирателем в своем бараке. Он был осужден по части первой статьи пятьдесят восемь на десять лет. Заключение отбывал в исправительном учреждении № 321/3, находящемся в Мордовии, скоропостижно скончался в 1946 году.

Читая показания Арсения Савельева, одного из свидетелей по делу Сухорукова, Зверев восстанавливал в голове события тех ужасных лет. Корявым почерком, делая массу помарок и ошибок, бывший заключенный, уроженец Витебской области, описывал свои первые дни, проведенные в Крестах.

«Местечко Кресты, концентрационный лагерь, ноябрь 1943

Мы ехали в поезде больше трех суток, большую части пути стояли. В дороге нас почти не кормили, лишь пару раз высыпали в вагон по нескольку ведер нечищеной прелой картошки.

Когда поезд остановился, нас выгнали из вагонов и построили в ряды.

Потом мы долго шли по грунтовке, размокшей от дождей. Тех, кто падал или отставал, конвоиры били прикладами. Огромные псы лаяли, не умолкая, пытались вцепиться в ногу или руку.

Когда перед нами открылись ворота, мы увидели несколько десятков одноэтажных строений с коричневыми черепичными крышами. Бараки, в которых содержались узники, стояли ровными рядами. Они были обрамлены двумя рядами колючей проволоки и контрольно-следовой полосой.

Потом нас остригли наголо и разместили в бараках.

Внутри каждого барака, как пчелы в улье, ютились худые люди. Они смотрели на нас, новичков, опустевшими изможденными глазами.

Мне досталось место на втором ярусе в третьем бараке. Я улегся на прелый матрас, из которого в нескольких местах торчала вата, свалявшаяся в комья, закрыл глаза, но долго не мог уснуть из-за невыносимого запаха.

Сосед, место которого было как раз подо мной, пояснил мне, что до войны в местечке располагался кавалерийский полк. Барак, в котором я очутился, когда-то служил конюшней, поэтому здесь до сих пор пахло навозом.

Сосед представился Андреем Витальевичем Патрушевым. Это был остролицый очкарик с сальными волосами и необычайно пухлым ртом. До войны он был школьным учителем и в первые же дни отправился на фронт. Пару недель назад их полк попал в окружение. Патрушева контузило. Он угодил в плен и попал в Кресты.

Нас подняли с постели, как только забрезжил рассвет. Несмотря на невыносимый запах, выходить на улицу мне совсем не хотелось. Ночью полил дождь, он стучал и стучал по крыше, а холодный ноябрьский ветер протяжно завывал в вентиляционных трубах.

Двери барака открылись, народ двинулся к выходу. Очутившись на плацу, я ощутил еще более мерзкую вонь. В северной стороне лагеря, как я узнал позднее, стояли душегубки. Именно поэтому оттуда несло гарью, газом и трупными испарениями.

Началась перекличка. Я услышал свой номер, хрипло выкрикнул «Здесь!» и поразился тому, как же изменился мой голос всего за одну ночь.

После переклички был завтрак, состоящий из одной-единственной кружки эрзац-кофе. Потом конвой погнал заключенных на работу. Наше передвижение сопровождалось громкими немецкими маршами, звучавшими из репродукторов, закрепленных на четырех столбах, торчавших по углам лагеря.

В этот промозглый ноябрьский день меня и всех заключенных из третьего барака повели на песчаный карьер. Мы работали до четырех, нам потом привезли обед в армейских термосах. Мы выстроились в ряды и получили миски. Люди по очереди подходили к котлам. Раздатчик, относительно крепкий сутулый мужик с бегающими глазками и переломанным носом, наливал каждому долгожданную баланду большим алюминиевым черпаком. Суп, который привезли сегодня, был сварен из картофельных очисток и брюквы. В дополнение к нему мы получили подплесневевшие галеты, которые съели в первую очередь, чтобы они не размокли от дождя.

За раздачей следил сухощавый мужчина с вытянутом лицом. Одет он был в фуфайку, заштопанную в нескольких местах, но вполне еще сносную, и армейские брюки галифе. Этот роскошный наряд совсем не походил на то рванье, в котором ходили прочие узники. В отличие от прочих заключенных, его голова не была обрита.

Патрушев незаметно кивнул в сторону надзирателя и шепнул мне на ухо:

– Это Глебка Сухарь. Никогда не смотри ему в глаза, он этого не выносит.

– Не выносит, но почему?

– А кто ж его знает? Любит он, чтобы люди, стоявшие перед ним, голову опускали.

– Он кто же, полицай?

– Капо, то есть привилегированный заключенный, добровольно согласившийся сотрудничать с немцами. Он сам и другие такие же хуже фашистов! Видишь у него в руке металлический прут? Если не хочешь, чтобы он по твоей спине прогулялся, то всегда опускай перед ним голову. Хуже этих капо только эстонские конвоиры. Даже звери так не лютуют.

– А почему он Сухарь?

– Потому что фамилия у него Сухоруков. Прозвище это он еще до войны носил. Глебка наш из блатных. Он как в лагерь угодил, сразу выслуживаться стал, сволочь. Его немцы тут же приметили и властью наделили. Вот он теперь и злобствует, чтобы их доверие оправдать. – Патрушев увидел, что надзиратель смотрит в нашу сторону, немедленно опустил голову и замолчал.

Не знаю, понял ли Сухарь, что наш разговор шел о нем, или нет, но он ничего нам не сделал. Возможно, потому, что в этот самый момент один из заключенных, плюгавенький коротышка с бледным лицом, подойдя к термосу с супом, оступился и зацепил своей миской черпак. Варево выплеснулось из него. Надзиратель бросился вперед и ударил кулаком в лицо раздатчика, пролившего суп. Тот отступил, его губы обагрились кровью.

– Простите! Это я виноват, – тоненько проверещал коротышка.