История человеческой глупости - Рат-Вег Иштван - Страница 100

Если уж мы оказались здесь, на собачьем кладбище в Аснье, посмотрим, как много известных имен бросается нам в глаза. Имен не собак, а их хозяев. Академию представляют Коппе, Салли Прадхсум, Ростан, Эмиль Фаже. Звезд театральной сцены представляет целое созвездие маленьких собачек и больших собак: самые известные среди хозяев — Режан и Клео де Меро.

Против большей части эпитафий возражений быть не может. Короткое, теплое прощание с любимцем; иногда одна мудрая фраза, как, например, афоризм Паскаля: "Чем больше я общаюсь с людьми, тем больше люблю мою собаку". Посетитель, возможно, удивится только тогда, когда прочтет что-то вроде этой цитаты Ламартина (в прозаическом переводе):

Если не считать вредное для здоровья лизание лица, неплоха и эта надпись, ведь ясно видно, что за грустью траура скрывается шаловливый гном ничего не воспринимающего всерьез французского характера.

С грустной серьезностью выстраиваются зато перед нами надгробные памятники берлинского собачьего некрополя, украшенные зачастую и портретом покойного. Здесь можно встретить такие надписи: "Вот и опустили мы в землю-матушку нашу маленькую Веру, которая до последнего дыхания преданно служила нам. Символом ее жизни было: быть хорошей! С благодарностью! Твой господин и твоя госпожа". — Или другая: "Здесь покоится наша милая любимица, надежный друг и верный спутник. Она радовалась людям и радовала людей". — И даже: "Царство тебе Небесное, наш милый Милхен! Бог с тобой, верный друг!"

В некоторых хозяевах таилась поэтическая жилка, которая проявлялась в минуты траура:

Или:

Собачье кладбище в Лондоне (Гайд-парк, Виктория-гэйт) открылось в 1880 году, а к 1915 году оно уже было заполнено. Пришлось открывать новое кладбище в Хантингдоншире. Характерно, что на старом кладбище тлеют останки одной-единственной кошки. Краткий обзор эпитафий: "С грустными воспоминаниями нашему милому маленькому Джеку, который любил и которого мы любили". — "Моя собака Ба-Ба. Никогда я тебя не забуду, и никто мне тебя не заменит". — "Джо Фоллетт. Не просто собака: человеческое существо". — "Все-таки мы уснули, хозяйский сынок!" — "Наша кроткая маленькая и милая Бленхейм, Джейн. Ты принесла в нашу жизнь луч солнца и унесла его с собой!" Есть там и стихи:

Период моторизации родил еще одно кладбище в Хилденборо, неподалеку от лондонского шоссе. Там похоронены те собаки и кошки, которые оказались задавленными автомобилем или мотоциклом. Чтобы утешить кошек, приведу две относящиеся к ним эпитафии:

"Гингер, старый кот. Погиб 31 июля 1932 года, его переехал пятитонный грузовик". — "Зачем девушки и коты уходят из дома? Бобби выскользнул из дома номер шесть по Лондон-роуд, попал под машину и спит здесь вечным сном".

ГАРЕМ ЛОРДА БАЛТИМОРА

Фредерик Калверт (Calvert), барон Балтимор, принял решение полностью изолировать себя от мира и делать то, что ему возблагоразумится. Он отказался от всех должностей и санов, к чему его обязывал его ранг и огромное состояние (с годовым доходом в сорок тысяч фунтов), не появлялся даже в королевском дворце. Но жизнь по собственному разумению он построил не так, как его соотечественник, Лорд Бриджуотер. Он окружил себя не бульдогами, а девушками. Причем достаточно необычным образом. Он много путешествовал на Востоке, познакомился с секретами гаремной жизни и решил основать гарем в Лондоне. На окраине города он построил великолепный дворец и оборудовал его с роскошью, присущей стамбульскому гарему. Он собрал группу очаровательных девушек, которые добровольно, на договорных началах, согласились на роль одалисок. По договору они должны были жить во дворце по точно разработанным правилам. Главным правилом было то, что, как и настоящие жены в гареме, они не имели права покинуть замкнутый мир гарема, ни на минуту не могли получить увольнительную. Надзор вместо евнухов осуществляли старухи. Девушки получали в гареме все, что им хотелось. Если какая-то из них надоедала лорду, он, в отличие от стамбульского порядка, не приказывал зашить ее в мешок и бросить в Темзу, а отпускал с богатым приданым.

Общество было возмущено и неистовствовало, когда история эта приобрела известность. Но лорда общественное мнение волновало меньше всего, он как раз и имел одной из главных целей настроить общество против себя. Власти вмешаться не могли, ибо не существовало параграфа, запрещающего содержание гарема, а без этого представитель властей не мог перешагнуть порог дома английского гражданина. Балтимор хорошо знал, что он делает; он заранее выяснил, что его поступок не нарушает никаких существующих английских законов.

Аристократическое лондонское общество, которое и так было возмущено презрительным отношением к нему со стороны Балтимора, разработало стратегический план. Родственников одалиски по имени Сара Вудрок уговорили обвинить лорда в похищении женщины. Об этом, конечно, не было и речи, но целью заявления вовсе и не было добиться наказания лорда. Цель заключалась в том, чтобы сделать тщательно скрываемые тайны гарема достоянием общественности. Уголовного процесса нельзя было избежать. Балтимор-паша должен был предстать перед судом. Судебное заседание состоялось 26 марта 1768 года. Судья понимал, конечно, цель заявления, потому что дал разрешение на то, чтобы материалы заседания стенографировались и были бы затем изданы. Книга вышла — к превеликой радости лондонского общества ("The Trial of Frederick Calvert, Esqu; Baron of Baltimore, for a Rape on the Body of Sarah Woodrock etc." Published by Permission of the Judge. Taken in Shorthand by Joseph Gurney. ("Уголовный процесс по обвинению благородного Фредерика Калверта, барона Балтимора, в похищении Сары Вудрок и т. д." Издано по разрешению судьи. Стенографическую запись вел Джозеф Гурней. Лондон, 1768)).

Обвинение оказалось беспочвенным, лорда оправдали. Но у него пропала тяга к жизни в лондонском дворце. Он продал его вместе со всем содержимым, оставив себе лишь дам из гарема, и в большой обиде переехал в Вену. Здесь его ждал новый сюрприз: шеф полиции официально поинтересовался, которая из дам является законной женой лорда; На это Балтимор ответил, что он не останется в стране, где власти суют нос в личные дела джентльменов. Он переехал в Неаполь и там через несколько лет скончался в возрасте 36 лет. Гарем свой он, видимо, успел распустить, ибо скандальная хроника им больше не занималась.

Если кто-нибудь скажет, что этот странный англичанин был умным человеком, я спорить с этим не стану. Более того, подкреплю эту мысль дополнительными сведениями. У Балтимора были и писательские способности. Он написал книгу о своих путешествиях по Востоку, а также издал поэтический сборник на нескольких языках: "Gaudia poetica, in latina, anglica et gallica lingua composita" ("Поэтические радости, написанные на латинском, английском и французском языках"). Я включил его в ряды других чудаков, потому что в его поступках явно ощущается agon, соревновательный дух: стремление выделиться из серого, несмотря на всю роскошь, однообразия английского аристократического общества. Вместе с этим он наслаждался и собственной странной игрой. Потому что, собственно говоря, он играл. "Игра Венеры…" — можно было бы сказать об этом.