Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1717

Маршал Ахромеев уловил значительное: пакистанский спецназ — диверсионно-истребительный элитный отряд афганских моджахедов «Черные аисты» (Чохатлор). Одно его присутствие в бою дорогого стоит. И если их так лихо отмолотили и «пощелкали» десантники, дело было очень нешуточное, — эти «аисты» в местечковых драках не участвуют.

Да и наши ребята были не промах — чтили боевые традиции своей роты, умели сражаться и за себя постоять головою. Не посрамили ни собственной чести, ни тех, кто положил жизни на алтарь Отечества — тогда, при бое на высоте 3234, и в том далеком холодном декабре семьдесят девятого при взятии дворца Амина.

О них, безвременно и несправедливо ушедших тогда, сказал прощальное слово юный безусый командир, не сумевший уберечь еще более юных подчиненных в шквале штурма дворца. Новый год, 1980-й, Валерка Востротин, старший лейтенант, встречал со своей 9-й ротой: с офицерами, сержантами и солдатами в батальонной палатке на отшибе аэродрома Баграм, у краешка охраняемой зоны. Три-четыре дня снег валил большими хлопьями, словно сама природа ужаснулась вида истерзанной черными взрывами опаленной земли и покрывалом шуршащих снегов торопилась укрыть истухающий цвет пролитой яркой крови. Навалило сугробы по полметра, так что по низу палаток не сквозило. Бамперами тяжеловесных машин пробивали дорогу, оставляя кривые колеи среди ниспавшего белого безмолвия. Выстрелить, нарушая тишину и покой, не поднималась рука. И защитить себя, казалось, было лень — такое вокруг белоснежное благолепие. Но не пришло еще по-настоящему осознание того, что содеяно, что стряслось с каждым. Снежинки светлее света, а в душе — потемки, ни зги не видно, невнятная тревога, как тоска смертная, мученическим смятеньем стучалась в людские сердца…

Стол не изобиловал разносолами, но на полу, сработанному на скорую руку из подручных средств, были расстелены настоящие персидские ковры. И посуда — из тончайшего китайского фарфора. В чаши, чашки и чашечки, и в кружки солдатские плеснули незапретного по случаю праздника, самый чуток — символически. С этими ничего не значащими каплями, не способными опьянить, выплеснули на донышко филигранной заботы китайского мастера и отечественного алюминия свирепую боль по погибшим вчера. И ротный — под бой курантов, который, покрывая огромные расстояния, с потрескиванием врывался из эфира, сказал: «Ребята, давайте сначала за наших товарищей. Земля им пухом…» И, не чокаясь, выпили.

В тишине раздался чей-то всхлип, затем надломленное (напрасно силился солдат подавить в себе непрошенный звук) рыдание. Кто-то надрывно, не стесняясь больше ни эмоций своих, ни товарищей, заревел. Столько слез их ротный командир никогда еще не видел. И рота, из отваги и легенды, девятая, никогда еще не выплакивала столько слез, как в ту безрадостную новогоднюю ночь. Ни до, ни после, хотя попадала в такие переделки — другим не мерещилось и в кошмарных сновидениях. Даже тогда, выйдя из самых страшных и ожесточенных боев, не проливали столько слез по погибшим своим товарищам.

Валерка Востротин тоже не выдержал тогда и заплакал. Да и как по-другому? Сам ведь еще совсем мальчишка. А его солдаты — и подавно: в поре коротеньких штанишек пребывали. Они еще не привыкли к смерти, не сжились с ней. И не умели ни поминать сдержанно и сурово, ни хоронить — скорбно и с достоинством…

Такая круговерть судьбы: последний Новый, 1989, год в Афганистане полковник Валерий Александрович Востротин, Герой Советского Союза, командир отдельного гвардейского Краснознаменного ордена Суворова 3-й степени 345-го парашютно-десантного полка имени 70-летия Ленинского комсомола встречал со своей ротой. 9-й ротой. Там же, в Баграме. Как много лет назад…

Вот так-то, Федя Бондарчук, охальник ты этакий!

Так-то, дорогой читатель…

В Кабуле народ на базарах судачил по поводу большого приема правительства, назначенного на ближайшую пятницу в обновленном дворце. В Кремле, в тиши державных интерьеров, отгородившись мореным дубом и красным деревом от всего сущего, в строгой секретности, доверенные и уполномоченные лица выхолащивали стилистику и орфографию в проекте очередного, в спешке творимого документа: «О наших шагах в связи с развитием обстановки вокруг Афганистана» (№ П 177/151). В Ватикане Папа Римский на виду миллионов умиротворенных лиц, обращаясь к городу и миру, служил Рождественскую мессу, литургию.

Поэт Иосиф Бродский как-то заметил, что в Рождество все люди немного волхвы. В продовольственных магазинах и лавках предпраздничная давка, навьюченный люд производит осаду прилавков грудой свертков: каждый сам себе царь и… немножко отягченный приятною ношей верблюд. Сетки, сумки, авоськи, фирменные кульки, тележки для снеди, куртки с гагачьим пухом, шубы ценой в дорогое авто, шапки под зэковский или цэковский фасон, галстуки в клеточку, сбитые набок. Запах водки, хвои и парфюма, мандаринов, корицы и яблок, и витающее под потолком и вокруг сладостное предвкусье греха. Хаос лиц, и не видно тропы в Вифлеем из-за снежной крупы и куролесья забот погруженных в радостный быт людей.

Они же, продрогшие в стенах осклизлой промерзшей казармы, занесенные ветром приказа из кондово-морозной Москвы, слонялись по каменистому пласту, убранному по случаю праздника упругим, хрумкающим под ногами снежным шаром, укутавшим в нежности поле, долы и горы, примеряя «платье войны» с чужого плеча и вложив в свои руки холодную сталь автомата, отдавая ему тепло ладоней своих… Прищур левого глаза открывал прорезь мушки прицела, сквозь которую Вифлеемской звезды и не разглядеть…

Но ты, обреченный на бойню, смотришь в небо и слышишь шорох своих ресниц: не упустить бы явленья звезды — звездной ракеты сигнала атаки…

Мы все, человеки, из той колыбели и яслей одних — под названьем Земля…

Свою звезду в Рождество над Кабулом спецназовец Рамиль Абзалимов, офицер ГРУ, увидел сквозь пар отмороженных слез и нелепо испугался: «Я проверял караулы и на подходе к дальнему посту, расположенному чуть выше, на взлобке, увидел сквозь вьюжную поволоку снегопада в горах зарево — в небо взметнулись огни, всполохи сияния затрепетали, — и услышал взрыв. Правильнее будет сказать — докатился взрыв. Оказалось, что это самолет с нашими десантниками на борту потерпел катастрофу».

О, вестник не чуда! Предвестник беды и страданий…

Глава вторая

ВРАГА БИТЬ — НЕ ПОСУДУ: УМ НУЖЕН…

В канун атаки на дворец полковник Василий Колесник, как руководитель операции, пересчитал буквально по головам имеющуюся в его распоряжении живую силу. Что он «имел с гусь»? Посчитал — прослезился: выходило не густо. «С гусь» Василий Васильевич, как он сам пошутит, имел шкварки и порядка семисот активных штыков. Против… о-го-го!..

План операции «Шторм» предусматривал нападение на дворец параллельно с блокированием зенитного дивизиона, поскольку, не выполнив эту задачу, нельзя было надеяться на успех при осуществлении основного замысла. Согласно определяемым боевым задачам, захват дивизиона возлагался на командира 1-го взвода 3-й роты лейтенанта Рустама Назарова, которому придавалась 3-я группа 4-й роты, усиленная двумя расчетами АГС-17. Гранатометчики должны были огнем отсечь личный состав от средств ПВО на позициях, а саперы под их прикрытием должны были выйти к орудиям и пулеметным установкам и уничтожить их подрывом. Общее руководство осуществлял подполковник Олег Ульянович Швец.

Подразделениям отряда были поставлены такие задачи (группа — это, как правило, штатный взвод; когда «хотелось звучать», называли себя «группа» — в ней бодрящий отголосок спецназовского духа):

1-я рота на девяти БТР-60ПБ (командир — капитан Кудратов Исмат Суннатович) без взвода — блокирование 1-го пехотного и танкового батальонов. 1-й взвод лейтенанта Турсункулова Рустамходжи Турдихуджаевича — участие в штурме дворца Тадж-Бек.

2-я рота старшего лейтенанта Амангельдыева Курбандурды Мередовича без 3-й группы на тринадцати БТР — блокирование 3-го батальона. 3-я группа (командир Нуреддинов) — захват ресторана на горе.