Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1554

Ресторан железнодорожного вокзала. Холод собачий. Зал, как ангар для самолётов. Посетителей двое. Это мы. Но официанты выдерживают паузу, чтобы, наверное, клиенты созрели. Наконец, один подходит и бросает на стол огромный гроссбух-меню. Мы, не раскрывая, дуэтом:

— Чаю!!!

Два чайника с прикрученными проволокой крышками к ручкам стоят на столе, а мы, приложив к ним ладони, греемся. Потом что-то ели. Главное достоинство пищи было в том, что она была тёплая. Узбекская кухня не впечатлила, хотя в Литве мы с удовольствие у друзей делали манты.

На выходе гардеробщик, пожилой узбек в национальном костюме, пытался подать шинели и обрызгать одеколоном из пульверизатора. Каждый рубль был на счету, поэтому мы снова дуэтом сказали «нет!». Хотя, если честно, дело было даже не в деньгах. Мы просто не представляли, как один советский человек мог холуйствовать перед другими и получать за это деньги. Таковы были издержки воспитания.

Вернулись в гостиницу-общагу затемно. Разгуляево в полном разгаре. В холле и в коридорах полно краснорожих (понятно, не от загара) аборигенов и «готовеньких» новичков. Неужели вторую ночь спать в этом смраде? И точно! Посреди нашей комнаты составлены табуреты, на газетах закусь, внизу бутылки, накурено, пьяный бред. Подхожу к кровати, снимаю шинель, вижу, давешний «трубопроводчик» наклонился и что-то зашипел тучному военному, сидящему ко мне спиной.

— Ну и что!!? Да я в рот имел этих десантов, — еле ворочая языком, громко изрекает упитанный, без знаков различия хам.

Старлей, перед которым я целый вечер пушил хвост, вопросительно посмотрел на меня. Снимаю китель подхожу к импровизированному столу. Наступила какая-то нехорошая тишина. Наклоняюсь к толстому и беру двумя пальчиками полотенце, которое было переброшено через шею и свисало на груди. Глядя прямо в зрачки, тихонько спрашиваю:

— Что ты, дорогой, такое кушаешь, что так много разговариваешь?

После этого сгребаю полотенце в пятерню и, наворачивая его на кулак, рву борова на себя. Полотенце удавкой перехватило горло горемыки. Глаза полезли из орбит, а изо рта закусь. Он попытался махнуть рукой, как будто хотел согнать с моего лица муху. Через три секунды рука, которой он ухватился за мой кулак, ослабла, глазки закатились, и он рухнул прямо на сдвинутые табуреты. Не давая долететь до пола и не выпуская полотенце, поволок страдальца за длинный язык в коридор. По дороге он некрасиво дёргал ногами, словно ехал на велосипеде. Прислонил тело к стене, разгладил на груди полотенце и от души врезал ладонью по толстой роже. Надо же помочь человеку прийти в сознание! Когда он заморгал, вернулся в комнату. Участники пьянки стояли молча, как у гроба, безвременно покинувшего их друга и даже не жевали то, что было во рту.

— Я пошёл, помою руки после этой мрази, а когда вернусь, ты, — я указал пальцем на «трубопроводчика», — доложишь о наведении порядка.

Когда вернулся, ни тела в коридоре, ни следов попойки в комнате не обнаружил. Только запах. И мелкого не видно.

— Я отпустил его, а то, боюсь, он мог обмочиться, — сказал старлей, расправляя свою постель.

Толком не зная местных законов и традиций, я ждал появления чего-нибудь типа патруля, коменданта… Всё-таки опасался, что меня могут не пустить в Афган! И действительно, через минут десять раздался стук в дверь! Комната на десять коек, проходной двор! — и кто-то стучит! Я напрягся:

— Заходите!

Заходят двое лейтенантов, бледные, чистенькие, с чемоданами. Понятно, новенькие. А я, значит, на вторую ночь уже старенький.

— Разрешите… нам сказали, что у вас есть места…

— Про правила ничего не сказали?

— Нет, только что-то про дисбат…

— Понятно, но это не для всех. Это надо заслужить. Располагайтесь.

Больше нас никто не побеспокоил.

Апофеоз пересылки — таможня. Каждый вёз что-нибудь запрещённое или лишнее. Я, например, медицинский спирт, замаскированный под шампанское. Каждый вибрирует, кроме тех, кого руководство пересылки под белы руки само заносит на таможню. Гол как сокол, но документы в порядке. Кто-то здесь же прямо из горла допивал лишнюю водку и просил окружающих помочь. Кто-то нервно перекладывал что-то из кармана в чемодан и наоборот.

Я стоял перед сытым таможенником, как государственный изменник. Ну, как можно задавать вопрос: «Чужого ничего нет?», когда у меня полно: кому письмо, кому детский рисунок, кому какая-то безделица, напоминающая дом. Каждый пятый офицер полка воюет в Афгане. Не взять не мог и врать не умею. А этот, зараза, всё видит и тянет жилы. Но, убедившись, что я — «мелкая картошка», пропускает в накопитель.

Уже как бы не Союз, ещё не Афган. По крайней мере, пересылка, до свидания!

Героический ореол

Уткнувшись головой в иллюминатор ИЛ-18, я старался рассмотреть и понять, что там внизу. Догадывался по времени, что точно не Союз, а загадочный, дикий, неизвестный и манящий Афганистан, но ничего более конкретного. Неужели свершилось, и я перестал быть ущербным. Неужели со всеми, вернувшимися оттуда, я теперь смогу разговаривать на равных и не заглядывать в глаза снизу вверх. О том, смогу ли я, как-то не думалось. Что значит не смогу? Чего там есть такого, чего я не смогу? А вдруг… сейчас развернётся и опять Тузель.

С такими мыслями я сидел в довольно удобном кресле и желал только одного — побыстрее приземлиться в Кабуле. Я даже не представить себе не мог, сколько людей сейчас там внизу имеют желание диаметрально противоположное моему! Словно подслушав мои мысли, этот сугубо гражданский самолёт заложил совсем не гражданский крен и стал стремительно снижаться. Я ещё тогда не знал специфику кабульского аэродрома и не подозревал о повадках «гостеприимных афганцев» со «Стрелами», а потом и со «Стингерами», но сразу понял — это не Союз.

Все аэродромы имеют свой специфичный запах, но этот, кроме привычного аэродромного, накрывал ещё Бог знает какими ароматами. Знакомым был только один — запах полыни, но не чистый, а в сочетании ещё с чем-то непонятным, острым, дразнящим. Солнце светило так, что свободной от чемодана рукой я инстинктивно прикрыл глаза. Внизу бойцы бесцеремонно автоматами указали нам место и в ожидании какого-то начальства велели подождать. Сквозь них, как нож сквозь масло, проник какой-то прапор и подошёл ко мне:

— Капитан Осипенко?

— Да.

— Я за вами.

Он схватил чемодан и попёр буром на бойцов. К моему изумлению, они расступились и пропустили нас. Через десяток шагов прапорщик остановился, посмотрел уважительно на меня, потом на небольшой с виду чемодан, поменял руку и тронулся дальше.

— Мы куда? Тут говорили, какую-то отметку в документах должны сделать по прилёту.

Я всё ещё опасался, что без отметки меня могут куда-то не взять, а что ещё страшнее — отправить назад.

— На хера вам эта пересылка. Вон, через сто метров мы уже в дивизии, отдадите документы и всё, что нужно вам проставят. Уф… Вы, что гири с собой возите?

Вопрос был не праздный, потому как чувство юмора офицеров иногда повергало в шок таможенников, огорчало сослуживцев и сильно разочаровывало домочадцев. Возили через границу туда и обратно гири, гантели, траки, гранаты, мины без взрывателей, полные собрания сочинений и другие не менее необходимые в хозяйстве вещи. Так сказать, привет от провожающих, чтобы помнил. Приходилось соглашаться: да, любимые гири, всегда с собой… Но у меня провожающих офицеров не было. Ни одного. Одни женщины. Полк улетал на учения, и я еле успел перед отходом эшелона передать «дипломат» с водкой, чтобы мужики выпили за мою удачу…

— Не боись, там всё, что надо. Давай помогу.

Впереди какой-то шлагбаум с часовым. Тот без слов посторонился — и мы в дивизии!

— Давайте документы, я сейчас.