Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1392

Его опознали по татуировке на руке. На правом предплечье у него был наколот саблезубый лев. Видимо ребята, когда кололи, здорово накурились чарсу* *(местное название гашиша), и лев получился какой-то уродливый. Вот по этой наколке и определили, чьи останки лежали в дорожной пыли, прямо на пути танкового саперного трала.

Пока прапорщик — командир саперного взвода разминировал тело, из грудной клетки вывалилась окровавленная голова с пустыми глазницами и членом во рту. Прапор так и разминировал, глядя круглыми от ужаса глазами на эту голову. Когда его останки попытались поднять, оттуда же, из распоротой груди, начали выпадать обрубки рук и ступни. А кожу эти выродки, похоже, с него живого снимали — с пяток и до груди. Она оказалась завязанной на плечах. Полколонны, забыв об осторожности, стояло и, стиснув зубы, наблюдало эту картину. Затем, через пару километров нашли ноги.

После этого Богдан едва не свихнулся, чувствуя себя виноватым за ту глупую ссору с Вовкой. Еще с полгода, чуть ли не каждую ночь, «Немец» приходил к Белограду во сне и молча, проникая в самую душу, смотрел на Богдана своими пустыми обожженными глазницами.

Лучше всех знал фарси Шамиль. Кто-то из его родни жил в Таджикистане. И чеченец на гражданке несколько лет гостил там.

— Где твоя банда? Где мины поставил? — допытывался Шамиль, подкрепляя свои вопросы монотонными увесистыми ударами ногой в одну точку в области сердца.

Никто и не рассчитывал получить от душмана какие-либо сведения. Но как-то же нужно было аргументировать истязания. После четвертого беспощадно жестокого удара в грудь лысая голова душмана откинулась назад. Он закусил нижнюю губу и низко, утробно завыл. По подбородку потекла струйка крови, из глаз — слезы. Плечи в бесполезной попытке освободить руки и схватиться за грудь, беспомощно задергались. Ремни только еще сильнее врезались в запястья и плечи. Шамиль остановился — еще пару ударов в сердце, и пленник, и так уже находившийся на грани потери сознания, превратился бы в тухлятину.

Старостенок левой ногой наступил душману на локти и правой толкнул его под ребра:

— Не спать, гнида, не спать!

На рассечённой прикладом автомата Белограда коже головы разошлись края раны. Из-под кожи показался какой-то чёрный сгусток. Старостенок, демонстративно изысканным движением, двумя пальцами с оттопыренным мизинцем, вложил в рану, как в пепельницу, тлеющий окурок «Охотничьих»:

— Курнешь, камрад?

Довольные оригинальной выходкой Старого, бойцы громко заржали. Резкая боль заставила душмана прийти в себя, изогнуться еще больше и заорать во всю глотку. Крик захлебнулся после увесистого удара кованным горным ботинком в зубы:

— Та не ори ты, тварь!

Магомед с заметным отвращением поднял пленного за шиворот на колени и несильно тряхнул:

— Кто из кишлака стрелял? Где они?

Но, обессиленный, тот все равно свалился на бок, не сказав ни слова.

Магомеда озарила новая идея:

— А чего он падает у нас все время, мужики?

Шамиль понял мгновенно. Самым страшным для духа сейчас была петля. Кому как не мусульманину знать, что правоверному не рекомендуется умирать во время священной войны с неверными от удушья. При бескровной смерти в рай ему не попасть.

На башню взлетел Шамиль. Пока он разворачивал ствол, Магомед резким движением выдернул шнур из плащпалатки и нарочито медленно на глазах у афганца принялся вязать петлю. У пленного чуть глаза из орбит не вылезли. Его лицо, до сих пор красное от напряжения и побоев, покрылось белыми пятнами. По щекам двумя потоками потекли слезы.

— Нест! Нест! Дост! Дост! Нест! — завизжал, прерываясь всхлипываниями, афганец.

— Ес! Ес! Дост! — глядя жертве в глаза, заржал Магомед.

Шамиль уже повернул башню и опустил ствол пушки над головой афганца. Магомед одним рывком затянул петлю на шее пленного. Другой конец шнура он перебросил через ствол и намотал на ладонь.

— Шамиль, давай, вира помалу! — крикнул он земляку.

Шамиль начал поворачивать колесо ручной подачи, ствол медленно пополз вверх. Отчаянный крик афганца захлебнулся в затягивающейся удавке. Сдавленная петлей шея уже потянулась за стволом. Каким-то чудом он сумел опустить локти ниже и немного поддержать себя носками ног. Еще немного и захрустели бы позвонки. Белоград не выдержал и толкнул руку чеченца вверх. Тело, так и не успев оторваться от земли, рухнуло рядом с гусянкой.

— Магомед! Он живой нужен.

— Ты чё, адвокат? — опешил от неожиданной смелости сержанта Магомед.

— Ротный приказал. За ним комбат едет.

При этих словах Богдана Старостенок сделал неуклюжий шаг назад так, чтобы оставаться сбоку и сзади чеченца.

Магомед понял, что сейчас может и сам схлопотать по роже. Шамиль был в башне. А эти двое давно раскусили принцип стаи и всегда держались вместе. Сколько их не били — они все равно никому не подчинялись. А Старого вообще прозвали — "Бешеный хохол". Тот никогда не задумывался над последствиями и в драке хватал все, что под руку попадет. Однажды табуретку развалил о голову прибуревшего узбека. Тот потом в медроте месяц провалялся. Да и подготовка у дедов была не хилая. Но и уступать было нельзя. Не позволяла честь горца.

Магомед уже прикинул, как сподручнее свалить с ног Богдана и «заняться» Старостенком. Чтобы отвлечь внимание обоих противников, он со зловещей, хитрой улыбочкой натянул шнур так, чтобы голова афганца только приподнялась, но тут вмешался Рустам:

— Тихо, пацаны. Он лопочет чего-то. Шамиль, сюда давай!

Разбитые губы афганца зашевелились. Шамиль придвинулся к нему вплотную.

Солдаты, забыв о конфликте, замерли.

— Чего-то про Хару. А ну, воду, Мася!

Маслевич бросился за стаканом…

…Он уже несколько раз проваливался в небытие, где его окутывала неземная благодать, и возвращался к жизни, где каждая его клеточка просила о смерти. В ушах стоял такой звон, будто эхо всего Гиндукуша ему на голову обрушилось. Едкий тягучий запах горелого выворачивал наизнанку. И все же небеса не принимали его. Страх каждый раз возвращал его к разбитому телу. Он никогда не боялся боли. Еще в юности Шалахшах научил их отключать от сознания поврежденные участки тела. Боль была ему не страшна. Страшно было попасть в руки к врагам живым. А брат был уже у них. Равиль попытался высвободить ногу. К глазам еще не вернулось зрение. Он не видел, чем ему придавило ноги. Но чувство осязания еще оставалось. Пальцы на ногах он еще слышал. "Значит, ноги целы…" — лениво шевельнулась в голове первая мысль. Рука сжимала ремень автомата. Что это автомат он тоже понял с трудом: "Значит, успел…"

…Холодная вода из Кабула немного привела пленного в чувства. Сбиваясь на рыдания, афганец заговорил. Шамиль переводил следом:

— Духи со всей округи в Хару собираются… Скоро нашу колонну ждут из Асадабада. Хотят разбомбить ее полностью. Ни чего себе! Это ж какую шару надо собрать, чтобы целую колонну замочить?

— Ах ты, сука! — Магомед выпрямился, чтобы нанести новый удар.

— Та, подожди ты! — остановил его Белоград. — А откуда они про колонну знают?

Шамиль перевел и обратился в слух.

— Говорит, что наши «шакалы» в Асадабаде муку покупают. А штабных они всех в лицо знают. Вот и засветили, что батальон без жратвы сидит.

— Ясный пенёк… Якой бульбы з носа офицеру мука? Це й дворняжкам кишлачным ясно, — вставил Старостенок.

— Ну и что? День-то они все равно не знают.

— Говорит, что они на Верблюде афганский пост купили. Это гора над батальоном. А им оттуда все видать. Как на ладони. Как только наши в батальоне колонну выстраивают — те духам сигнал передают.

— Ни хрен-на себе! — хором воскликнули оторопевшие от услышанного солдаты.

Афганец утробно закашлял и еле слышно запросил пить:

— Ауу… Ауу…

— Ауу?.. Водички хочешь? — Магомед потянул длиннющую спутавшуюся ленту чалмы.

Быстро, будто всю жизнь тем только и занимался, Магомед затянул узел на локтях у пленного и, едва не вывернув ему при этом суставы в плечах, резким рывком поднял тщедушное тело. До Кабула было метра три. Никто не успел и опомниться, как Магомед сделал шаг в сторону реки и забросил афганца в бурлящий пенящийся поток.