Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1346

— Какой чай с кайфом? — удивленно спросил я.

— Чай, заварка. Понимаешь?

Голос его был каким-то странным, говорил он со слегка заметной растяжкой и наслаждением, как будто на голой бабе лежал.

— Ни х-я не понимаю, ты про че гонишь, Петруха?

— Чай мы в караване взяли, два мешка. Помнишь тот караван с ранеными духами?

— Ну.

— Так вот, чай мы в этом караване взяли, два мешка.

— Да че ты заладил, чай два мешка, чай два мешка. Чего чай два мешка?

— Чай этот с кайфом.

— Не понял, Петруха, че ты паришься, объясни толком.

— Да заеб-л ты, Юра, чай, говорю, у нас есть с кайфом каким-то, мы сами не знали, взяли его просто так, а когда заварили и выпили, то улетели все. Понял? Я до сих пор балдею.

— Да ну, не может быть, я такое первый раз слышу.

— И мы тоже оху-ли.

— Ротный знает?

— Нет, он не пил, они с Греком брагу квасят со вчерашнего дня.

— Где этот чай, в БТРе?

— Да, здесь.

— Тогда отсыпьте немного.

— Да забирайте мешок, нахрена нам столько.

— А еще кто-нибудь знает кроме вас?

— Нет, мы сами его час назад попробовали. Блин, вот такая вещь, я отвечаю!

— Да я вижу по твоей роже. Давай, короче, кончай пизд-ть, мешок тащи.

Мы с Петрухой направились к БТРу.

— Петруха, погнали к Греку! — крикнул ротный.

— Сейчас чай пацанам выкину.

— Быстрее давай, заеб-ли вы со своим чаем, я его щас ваще весь выкину нах-й! — кричал ротный.

Петруха запрыгнул на броню, достал из-за баков с водой целлофановый мешок с чаем, бросил на землю, махнул нам рукой, и они укатили в сторону, где стояла машина Грека.

Мешок — это, конечно, громко сказано, скорее всего, это был небольшой тюк, ведра на два заварки, но для нас этого было больше чем достаточно. На этом тюке было приклеено что-то вроде этикетки, на которой была надпись арабскими иероглифами. Я подошел к этому тюку и, немного надорвав целлофан, взял оттуда щепотку заварки: на вид это была обычная заварка, похожая на индийскую, запах, вроде, тоже чая, я пожевал немного этой заварки, ну что сказать, чай как чай, и ничего более.

Ко мне подошли пацаны.

— Че эт такое? — одновременно спросили Хасан с Туркменом.

— Чай, — спокойно ответил я.

— Какой еще чай? — спросил Хасан.

— Петруха нам задарил этот тюк, говорит, что с каравана взяли.

— А на хрена нам столько чая? — спросил с удивлением Урал.

— Как на хрена, пить будем, — ответил я ему.

— Юра, правда, на хрена Петруха нам припер этот мешок, он че, гонит что ли? — опять поинтересовался Туркмен.

— В общем так, Хасан, — тебя касается. Я сейчас скажу, что это за чай, только, Хасан, обещай, что ты его потом за ночь не схаваешь.

— Да че я, корова что ли, траву эту хавать.

— А мы вот его сейчас заварим и попьем, а потом видно будет. И если Петруха не пизд-т, то чарс нам больше не нужен будет. Ясно?

— Да ни черта ничего не ясно, объясни толком, че за ху-ню ты городишь. Ну чай, это понятно, а при чем здесь чарс? — удивился Хасан.

— Хасан, давай заварим и попьем, а потом видно будет, я пока сам ни хрена не пойму. Петруха говорит, что они от него улетели капитально и уже час тащатся.

— От чего, от чая? — поразился Туркмен, и все остальные тоже посмотрели на меня как на дурака.

— Ну, дослужились пацаны, уже от чая прутся, — промолвил Хасан с ухмылкой.

— Петруха говорит, что этот чай с кайфом каким-то. Понял ты, дубина таджикская?

— Это ты, Юра, дубина, Петруха тебя подъеб-ул по раскумарке, а ты нам тут эту туфту прогоняешь.

— Да че мы зря порожняки гоняем, давайте заварим и проверим, — я взял тюк и потащил его к нашему БТРу. Вода в котелке в это время начинала закипать. Я про себя подумал — ну, сука Петруха, если подколол меня насчет чая, по башке получит, гад. Надрезав в мешке с заваркой дырку побольше, я взял оттуда полную жменю заварки и бросил в котелок, подумав, что если кайфа не будет, то хоть чифиру нахлебаемся.

— Юра, ты че делаешь, куда ты навалил столько заварки?! — тряс косяком перед моим лицом Хасан.

В котелке начала подыматься пена от заварки, я схватил тряпку и снял котелок с огня.

— Хасан, не мешай, лучше за кашей, вон, смотри, а то сгорит, и костер пора тушить, темнеет, вон, сейчас какой-нибудь душара из трубы шарахнет, и придется на том свете чифирить. У-ух, прохладно становится. Сапог, доставай бушлаты, ложки, кружки и сухари тащи! — крикнул я.

Сапог полез в люк и стал выкидывать бушлаты, потом он притащил все остальное, мы приоделись, затушили костер, и расселись вокруг цинка с кашей.

— Ну че, может сначала чайку Петрухиного похлебаем? — предложил я.

— Давай, наливай, — ответил Туркмен, подвигая ко мне свою кружку, все остальные тоже поставили рядом свои кружки.

Я налил всем по полкружки чая, он был темного цвета, в общем, заварился капитально.

— Пускай остынет, давай пока косяк курнем, — заявил Хасан.

— Спрячь свой косяк, а то чая не поймем, давайте похаваем сначала, а чай пока остынет, — предложил я.

Хасан добавил в кашу остатки нарезанной зелени, и мы, похватав ложки, принялись за трапезу. Покончив с кашей, мы принялись за чай, он был горьким от излишка заварки.

— Может, водой разбавим, а то пить невозможно, — сказал Урал.

— Дурак ты, Татарин, кто ж чай сырой водой разбавляет, пей так, — ответил я ему.

Отхлебав половину налитого в кружку чая, я почувствовал какое-то странное состояние, мне становилось как-то легко, кайф был мягким и приятным, вокруг все казалось интересным. Это был не такой кайф, как от чарса, ничего не давило на голову, не было сушняка, я не делал ни каких резких движений, даже наоборот — движения мои были слегка замедленными и плавными, голова работала на удивление ясно. Все происходящее вокруг казалось плавной и приятной мелодией, даже выстрелы из блоков не раздражали, очереди из автоматов и пулеметов отдавались в голове слегка замедленным эхом. Никакой усталости не чувствовалось, все как рукой сняло. Блин, что за канитель подогнал нам Петруха, довольно таки неплохая штука.

Я посмотрел на пацанов, они все как на подбор блаженно улыбались.

— Это опиум, бля буду, этот чай с опиумом замешан, я узнаю этот кайф, — пролепетал Хасан.

— Ну еще бы ты не знал, что это за кайф, ты спец по любому кайфу, — ответил я Хасану.

— А мне наплевать, что это за кайф, но заеб-сь-то как, — пропел Урал.

— Прикиньте, пацаны, у нас этого кайфа целый тюк, я просто глазам своим не верю, — сказал Хасан с радостным видом.

— Короче, никому не говорим, не дай бог, прознают в полку про это, тогда целая очередь будет стоять возле нашего блока, и в оконцовке шакалы заберут все, — заявил Туркмен.

— А мы никому ничего не скажем, а если узнают, скажем выпили все, а если не поверят, скажем Хасан сожрал, тогда поверят точно, Хасана в полку все знают, — сказал я.

— А я точно все сожру, сожру — как пить дать, — ляпнул Хасан.

— Короче, так — Хасана наблюдающим не оставлять, и как минимум двоим круглосуточно за ним наблюдать, — провозгласил с подколкой Туркмен.

Сапог тем временем сидел тише воды ниже травы, он только улыбался, медленно переводя взгляд то на одного из нас, то на другого, в зависимости от того, кто начинал говорить.

— Хоть бы духи не обломали, — произнес с сожалением Урал.

— Да я тогда снесу нах-й эти горы вместе с духами, — заявил я.

— Пацаны, только не увлекайтесь, а то улетим капитально, я знаю эту вещь, кайф должен быть в меру, остальное допьем позже, а сейчас надо подумать, кто и когда наблюдающим будет стоять. Как, с десяти начнем, как обычно? — предложил Туркмен.

Туркмен всегда в подобных случаях выписывал нам тормоза. Как хорошо, что хоть один был с понятием в нашем экипаже, иначе все эти кайфовки могли когда-нибудь нам боком вылезти. Хоть «замком» был и Хасан, но в экипаже, да и в роте тоже, слушались больше Туркмена. Ротный это тоже знал, он не раз уговаривал его на должность замком взвода, но Туркмен не соглашался, ему больше нравилось быть водилой в нашем экипаже. Да ротный слишком и не напирал, он знал, если Туркмен сказал нет, значит — нет, а если надо было что-нибудь серьезное поручить экипажу, то ротный и так в большинстве случаев обращался к Туркмену.