Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1301

Приказа такого не было. Час выхода откладывался с утра до полудня, затем до вечера, потом… Потом срывался в ночь разведвзвод, сопровождая наверх, к перевалу, «наливники» с топливом, чтобы подпитать обессилевшую на Саланге технику.

— Просто горе с «тылами»! — сетовал дежурный по северному диспетчерскому пункту старший сержант Сергей Евстафьев. — Так тяжело идут. Загазованность в тоннеле страшная, нечем дышать. Движение блокировано пробками, а моторы не выключишь: замерзнут люди. Самый главный враг у нас, оказалось, — снег. Лавины и пурга, чтоб им пусто было!

Вместе с коллегой из «Красной звезды» фотографом Виктором Хабаровым ночь коротали в десантном батальоне Ивана Гордейчика, который расположился в нескольких километрах от северного входа в тоннель.

— За два последних месяца устали больше, чем за два года, — говорил нам не спавший уже которые сутки подряд капитан. — Отложили бы вывод хотя бы на неделю, наверное, сломались бы люди, не выдержали.

И капитан снова и снова вызывал на связь неведомого нам «Рубина», застрявшего где-то на юге. Ветер трепал полог палатки, в трубе «полариса» — «буржуйки», сделанной из гильзы артиллерийского снаряда, — гудело пламя сгоравшей солярки. Или это гудели в ночи двигатели машин, которые вырывались из снежного плена и шли теперь по серпантину вниз, в долину?

Часов до двух ночи мы сидели с Виктором Хабаровым у костра взвода разведки, который томился в ожидании отъезда. Парни лихие, дерзкие, хлебнувшие всякого в здешних горах. Володя Комарских и Сергей Кирюхин пекли на костре оладьи с изюмом и раз десять за вечер, наверное, попросили написать в газете, что в глаза не видели в Афганистане гречневой крупы. Что до чертиков обидно было им читать опубликованное в молодежном журнале письмо какой-то женщины, что будто бы в стране нет гречки, потому что всю ее отправляют на войну, «афганцам». Не съеденная ими гречка — если и не единственная, то, во всяком случае, самая большая обида, накипевшая в их душах в эти последние дни войны.

Уходили в долину с «панджшерским» батальоном давнего знакомого — подполковника Сергея Ушакова, начисто потерявшего голос от холода и крика. В отличие от многих других подразделений, батальон Ушакова шел к границе без алых флажков и бантов на броне: подполковник запретил.

— Мы ведь а-а-армия, а не табор. Я прав, пресса? — весело хрипел Ушаков, явно довольный тем, как красиво и четко спускался в долину его батальон. — А ты постарел здорово. Лицо какое-то… Вроде, раньше моложе был, — прохрипел комбат вместо приветствия.

У него невероятная, сенсационная новость: ненавидевший лютой ненавистью женский пол, Ушаков нашел в Северодвинске человека по имени Тая, которая написала комбату за минувший год около пятисот писем — иногда по два письма в день!

Шли на север, к границе. Мимо застывших под снегом гор, мимо ржавеющих на обочинах, расстрелянных «наливников», мимо сломавшихся, брошенных танков. Провожали глазами эти кладбища машин, прощались с ними. Впереди и позади нашей колонны шли такие же вереницы машин, облепленных уставшими, почерневшими от копоти, застывшими на ветру солдатами. Казалось, не было в мире силы, способной повернуть их вспять.

Ночевали в «отстойнике», на огороженном проволокой участке голой степи близ города Пули-Хумри. Уже поздним вечером туда пришел батальон 345-го десантного полка, который последним покидал Саланг, прикрывая уходящие колонны. На одной из машин был укреплен плакат с нелепой, совершенно неуместной надписью: «Нет атомной бомбе!» А на стоявшем рядом бэтээре уже вторые сутки лежал, укрытый брезентом, труп рядового Лиховича, погибшего от снайперской пули на южной стороне Саланга. Ни медроты в составе уходящих колонн, ни подходящей для посадки вертолета площадки не было, и весь следующий день мертвый рядовой Лихович возвращался на родину вместе с полком.

Настроение у десантников было паршивое.

— Миша, мне будет стыдно жить после того, что я видел, — сказал мне востротинский замполит Александр Греблюк.

Нам всем будет стыдно за то, как мы выводили войска.

На языке военных это называлось операцией «Тайфун». Мне рассказывали: и Громов, и Варенников были категорически против. Громов, говорят, так резко возражал по телефону министру обороны Язову, что именно это стало причиной его назначения командующим Киевским военным округом, расцененное всеми как понижение. Но, так или иначе, в последних числах января операция «Тайфун» была проведена. Авиация и артиллерия 40-й армии и Туркестанского военного округа обрушили море огня на кишлаки, расположенные вдоль трассы и в Панджшерском ущелье. В Баграмской «зеленке» была испробована новая, прежде не виданная здесь штуковина — тяжелый огнемет «Буратино». Какой-то новый тип снаряда, вылетающий из пушки на танковой базе и сжигающей все дотла в диметре чуть ли не в километр.

Я не видел сам, но мне рассказывали многие: афганцы выкладывали на дорогу трупы погибших под бомбами. «Смотрите, сволочи, на дела рук своих!»

Насколько я могу судить, с военной точки зрения в бомбардировках трассы не было никакого смысла. Нам вслед никто не стрелял.

На первом же диспетчерском пункте в долине я вышел из машины размять ноги. Дежурный капитан, едва услышав мою фамилию, чуть не обнял меня от радости:

— Так это ты — корреспондент «Комсомолки»? Ну, слава богу! Она тут нас всех затрахала! Она ищет тебя по всему Салангу!

Оказалось, Джана Шнайдер в точности сделала все, что обещала мне несколько дней назад на пограничном пункте на мосту через Амударью, ткнув своим американским пальцем в мой нос. Она добралась до Ташкента, выправила там документы, потом долетела на рейсовом самолете до Мазари-Шарифа. Там, уж не знаю, какие миллионы заплатив за это, наняла машину и доехала до Саланга. Теперь же, как сообщил капитан, она ищет меня, поскольку по-русски говорит только «спасибо» и «на здоровье» и никого, кроме меня, здесь не знает.

Поступок, — да ладно, назовем вещи своими именами, — подвиг американки заслуживал уважения, но где она теперь, как ее искать? Ответов на эти вопросы у капитана не было.

Я разыскал Громова в Ташкургане, в нескольких километрах от границы, где на территории дивизионного городка разместилась оперативная группа уходящей армии.

Громов уже третий раз на этой войне, а недавний Новый год был для него здесь уже пятым по счету. Приехал сюда впервые начальником штаба дивизии. Вскоре стал комдивом, через несколько лет вернулся представителем Генерального штаба, а затем принял командование 40-й армией.

Он был не первым командующим афганским контингентом. Он стал первым, которого узнал и увидел мир. По странной, нелепой логике прежних лет имена генералов, которые посылали в бой 120-тысячную группировку наших войск, держались в тайне. Их лица ретушировались на фотографиях, которые публиковали газеты. Громов стал, к счастью, последним из них. Не мне — «пиджаку», как именуюсь я на языке военных, — судить, был ли он лучше или хуже своих предшественников на этом посту. Но знаю наверняка: 40-я армия не просто подчинялась генералу, не просто была готова выполнить каждый его приказ. В 40-й армии любили Громова. Должно быть, за редкое сочетание решительности, сдержанности, воли и — человечности, скромности и доброты, — да простится мне такая гражданская вольность в его характеристике. «Как командующий Громов — подарок судьбы, — сказал мне Денис Турлайс, один из офицеров штаба армии. — Он начисто лишен высокомерия; даже не знает, что это такое. Офицера, которого ценит, в обиду не даст. Но и халатности, предательства — не простит. А если примет решение, если уверен в своей правоте, не отступит. Хоть костьми ложись — не отступит! Таким и должен быть командарм». Однажды в Гардезе я и сам видел, как ждали командующего офицеры местного гарнизона, как суетливо перепроверяли планшеты, подтягивали ремни, одергивали выцветшие куртки. Знали: всегда безупречно аккуратный, Громов требовал такой же аккуратности от всех.