Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1296

У ворот литерной советской стоянки нас ждал Александр Голованов, командир «полтинника», сводного авиаполка. Мы не были с ним знакомы, и он отчего-то мне очень понравился, с самой первой минуты. Всю жизнь не дает мне покоя эта загадка: как, едва взглянув в глаза, распознают друг друга мужики? Ведь сразу становится понятно: с этим сговоришься, может, даже подружишься, а вот с тем — ни за что. В чем тут дело? Предки наши, что ли, паслись вместе на одном пастбище?

Мы простояли на взлетном поле еще минут двадцать, пока к литерной не подрулил только что приземлившийся «Ту-134». К нему тотчас подъехал эскорт черных «мерседесов», засуетились люди с атташе-кейсами в руках. Наджибулла. Рабочий визит в СССР, о котором не сообщалось: политика в холодных рассветных сумерках, теневая сторона большой дипломатии, не предназначенная для досужих глаз.

В первый рейс мы ушли с самим Головановым. На полу его «Ми-8» бултыхалась резиновая емкость — вода для одной из горных застав, а вдоль лавок сидели двое солдат и старший сержант, который отдавал им приказы с помощью весьма эмоциональных и доходчивых жестов. Прошли на предельно малой высоте над уездом Баграми, чуть было не чиркнули брюхом по памятнику истории: идеальной формы каменный столп, возведенный будто бы самим Македонским, торчит на вершине горной гряды.

Голованов мастерски сел на крохотную скальную площадку, не выключая двигателей. Дитер торопился, без устали щелкал затвором камеры, снимая и эту совсем не парадную заставу десантников на высоте трех тысяч метров над уровнем моря, и давно небритых бойцов, и нашу ревущую двигателями «вертушку»: серые будни афганской войны. Все это время в сторону соседней горушки из-под наших ног методично бил миномет. Оказалось, как раз над этой заставой на днях сбили «Ми-24», экипаж погиб.

Едва вернулись в Кабул, улетаем снова, теперь с досмотровой группой спецназа. Дитер, пытаясь сохранить равновесие, ловит в объектив симпатичное лицо совсем молодого еще командира Жени Пташника, его ребят, одетых в «песочку», форму войск специального назначения. И, похоже, очень доволен съемкой. «Спецназ? О'кей! Караван моджахедов? Зерр гут!» Спецназовцы, которые впервые в своей жизни так близко видят иностранца, отлично справляются с работой фотомоделей. Даже бровью не поводят: подумаешь, эка невидаль — немец на борту!

Кончилось дело тем, что Дитер Людвиг остался в «полтиннике», как он объявил, «навсегда», получив разрешение Голованова снимать спецназ до самой ночи. Ну а я, передав гостя в надежные руки летчиков, поехал домой, с трудом удерживая руль после бессонной ночи. Света дома не было, ужин пришлось ограничить банкой холодных рыбных консервов.

Написать об этом в газету? Приметы перестройки, как ни крути! Так ведь из репортажа цензура вырежет все, кроме Дитера Людвига, а уж тем более спецназ, которого «нет в Афганистане». Гласность, конечно. Но в экспортном варианте. А он, как водится у нас, всегда получше отечественного.

P. S.

Полковник Александр Голованов погиб в феврале 1989 года, в последние дни войны. Получив приказ вернуться на Родину, он поднял в воздух свой полк и шел впереди него, прокладывая дорогу вертолетам сквозь штормовые ветра. В последний раз он вышел на связь с ведомым в районе перевала Саланг, и с той минуты и до самого последнего часа летчики искали машину командира в горах Гиндукуша. За мужество и героизм, проявленные при исполнении воинского долга, Александру Сергеевичу Голованову было присвоено звание Героя Советского Союза — посмертно.

Разыскать Дитера Людвига, на пленках которого остался погибший советский летчик, после войны мне так и не удалось.

Какое-то предчувствие с самого начала бередило душу: лететь в Джелалабад не было никакого желания.

— Едут почти все советские журналисты, аккредитованные в Кабуле. И еще десятка два западных корреспондентов: лично убедиться в победах афганской армии, — накануне убеждал меня по телефону генерал Серебров. — Я тебя очень прошу, Миша. Надо съездить.

Как тут откажешься?

В Джелалабад прилетели ночью, добирались на обшарпанных автобусах до гостиницы «Спингар», вполне пристойной по здешним меркам. Долго размещались, разбредались по комнатам.

Утром не спалось. Часов около семи спустился вниз, вышел на улицу, в безмятежное, теплое, щебечущее утро. В нескольких метрах от входа в гостиницу замерла новенькая, только что помытая «тойота», а рядом с ней, у самых дверей «Спингара», стоял столик. Сидящий за ним солдат-охранник сосредоточенно чистил свой автомат, раскладывая на куске белой ткани его металлические части. По аллейке возле гостиницы прогуливался японец из прилетевшей с нами телевизионной группы. Мы кивнули друг другу, встретились взглядами и, не произнеся ни единого слова, поняли, что одновременно подумали с ним об одном и том же. О «тойоте», стоявшей перед входом. И о «Калашникове», который чистил афганец. Будто кто-то нарочно подстроил нашу безмолвную советско-японскую встречу безмятежным афганским утром и поместил в кадр для съемки два этих символа вместо государственных флажков. Мой — автомат. Его — «тойота»…

Странно было ехать по джелалабадским улицам. Все так же и тем же торговали дуканы, все так же торопились в школу девочки в черных платьях и белых шелковых платках. И тот же регулировщик стоял на круглой площади в центре города, что и год назад. Можно было подумать, что так здесь было всегда, что никакой войны не было и в помине. Что не отсюда девять лет подряд отправляли в Союз цинковые гробы.

Но война была, и были гробы. И этот пуштунский мир не рухнул с тех пор, как отсюда ушла последняя советская колонна. И даже не дрогнул. Хуже того: даже не заметил перемен…

Километрах в двадцати пяти от города, неподалеку от Самархейля, где когда-то жили наши советники и даже сохранились надписи по-русски, нас пересадили из автобусов на бронегруппу: два афганских бэтээра и боевую разведывательно-дозорную машину, БРДМ.

Тут произошел эпизод, который, вспоминая потом, иначе как мистическим не назовешь.

С самого первого дня в Афганистане я всегда занимал на бэтээре одно и то же место, которое считал для себя «заговоренным»: слева, над люком водителя. Объяснения этому нет никакого, это место ничуть не лучше и не хуже любого другого. Но на войне у многих материалистов, вроде меня, есть свои приметы, которым, даже ни во что эдакое не веря, следуешь всегда. На всякий пожарный.

Так вот: тогда, под Джелалабадом, «мое» место на «броне» оказалось занятым. Старенькая «бээрдэмка» была облеплена прессой, как варенье осами, и пересаживать коллег из-за глупого моего суеверия было никак невозможно. Пришлось мне карабкаться наверх и найти себе место где-то позади башни, которую венчало прикрученное толстой веревкой запасное колесо. Как потом оказалось, это меня и спасло.

Вдоль трассы, ведущей к пакистанской границе, виднелись следы недавних боев: обугленный танк съехал на обочину, воронки минных разрывов чернели на дорожном полотне. Сама же дорога была все так же красива. Даже не дорога, а сплошной зеленый тоннель из диковинных деревьев, которые смыкали свои кроны над головой. Временами деревья редели, и в этих прорехах мелькали кишлаки, зелень полей, хребты близких гор. Время от времени у дороги попадались афганские посты. Солдат на одном из них кашеварил на костерке у разрушенного моста, оторопелым взглядом смотрел вслед бэтээрам с необычными пассажирами в ярких гражданских куртках.

— Это война? Ха-ха-ха, — заливался смехом сидевший рядом со мной Франсис Кремье, пожилой репортер из «Юманите».

Все произошло мгновенно, едва дорога вырвалась из зеленого тоннеля на открытую широкую долину, по которой оставалось километров десять до пропускного пункта Торкхам на пакистанской границе — цели нашей бессмысленной и безрассудной поездки.

Взрыв вздыбил каменистую землю у самой дороги. Потом другой, третий, гранитная крошка посыпалась на голову. Эти секунды отложились в памяти рваными, почти не связанными меж собой картинками. Афганец, который сидел на моем месте, над люком водителя, теперь лежал с перебитым горлом, из которого струей хлестала кровь. Кровь текла по виску тассовца Александра Снастина. Кровь на броне повсюду, на куртке японской журналистки, которая зашлась в истошном крике — не то от страха, не то от боли. Кровь на шее, на пиджаке у правдиста Олега Игнатьева, сидящего верхом на пулеметной башне.