Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1289

Касперавичюсу — сорок один год, и это у него уже третья война. Был на Даманском, в шестидесятые годы, в самый разгар событий на советско-китайской границе. Потом — помнит лица летчиков с американских «фантомов», которые вплотную подлетали к советским «АНам», доставлявшим в начале семидесятых годов грузы в район боевых действий на Ближнем Востоке. У Касперавичюса, он был тогда бортпереводчиком, таких рейсов одиннадцать. Медаль «За боевые заслуги». Здесь, на третьей своей войне, за два года тоже насмотрелся всякого.

Над самой кромкой «зеленки» Мухаммед Ясин снова дал упреждающий залп НУРСами — немало его товарищей остались в этих садах у границы пустыни Регистан. Затем Ясин вызвал по рации отставшего ведомого.

— «Зеленку» прошел, порядок, — ответил на его запрос командир второго вертолета капитан Абдул Халик.

Это было последним его докладом ведущему. Должно быть, как раз в тот момент наводчик ПЗРК уже нажимал на спусковой крючок.

Разумеется, ни Касперавичюс, ни Кушнерук этого знать не могли. Они увидели только, как рывком распахнулась дверь кабины пилотов. Как бортмеханик с перекошенным лицом бросился к иллюминатору в хвостовой части вертолета. Сбит ведомый!

Увидели в иллюминатор и они: вертолет лежал на земле в клубах густого черного дыма. О чем подумали, что ощущали в тот миг?

— Было четкое чувство, — сказал мне потом Кушнерук. — Мы — следующие. Отсюда уже не выбраться.

Взрыв топливных баков разметал осколки ведомого по красноватому песку пустыни Регистан.

Мухаммед Ясин обернулся в салон, они встретились с Касперавичюсом глазами. «Практически нет надежды на то, что там, на земле, после взрыва остались живые, — говорили глаза афганца. — Искать их, оставаться вблизи „зеленки“, откуда только что взлетала ракета, — смертельный риск. А случись что с тобой, меня по голове не погладят. Что будем делать?»

Касперавичюс в ответ резко махнул рукой: вниз!

Кто осудил бы их, советского и афганца, поступи они иначе? Инстинкт выбора между жизнью и смертью, заложенный в каждом земном существе, требовал иного решения. Немедленно улетать, уходить из зоны возможного поражения зенитной ракетой! Но в том-то и дело, что их действиями руководил новый, неведомый первородному миру закон: спасающий будет спасен. Сегодня, завтра, когда-нибудь. Новый закон сохранения человеческого рода в условиях боевых действий. Быть может, главный закон войны.

Через несколько минут кружения над барханами они увидели четверых. Трое с трудом, но шли сами, четвертого несли на руках. Живы!

Вертолет плюхнулся между барханами, поднимая тучи песка. Эти секунды очень хорошо запомнил Володя Кушнерук. Потому что посмотрел тогда на афганцев, гражданских, которые сидели вдоль противоположного борта. И не прочел на их лицах ничего, кроме дикого, панического страха. Кушнерук понял: идти придется ему. И еще через секунду вместе с борттехником Абдулом Захиром они вывалились на песок через открытую дверь вертолета.

Его первая командировка «за речку» была тяжелой. Он, младший лейтенант, курсант института военных переводчиков, выводил тогда из окружения группу афганских солдат. Трое суток. И все это время след в след за ним шел один из солдат, Рустам, и нес на плечах раненого военного советника, советского офицера.

После этого были и еще переделки: у военного переводчика пять подрывов на бэтээрах, это пять контузий. Операции, в которых участвовал, не считал. Через несколько месяцев капитану должно было исполниться двадцать девять лет, четыре из которых прожиты на войне.

То, что происходило на земле, он помнит смутно. Сколько времени они бежали с борттехником до того места, где видели сбитый экипаж, не помнит вообще. Три, пять, десять минут?

Дорога обратно была еще тяжелее, Кушнерук — в отличной форме, у него разряд по дзюдо и гиревому спорту, а стометровка — его любимая дистанция. Но тут сбил дыхание, зашлось сердце: скорее, еще скорее! Две обоймы к «Макарову» да граната — вот и все, на что он может рассчитывать, если те, кто сбил вертолет, окажутся быстрее, отрежут путь к своим.

— Ты не оставишь меня, рафик, ты ведь не оставишь меня? — все повторял раненый, мертвой хваткой обхватив шею капитана: сам он идти не мог.

Володя Кушнерук бежал к вертолету с раненым афганцем на плечах.

Они уже начали взлетать, Касперавичюс уже успел разорвать на лоскуты майку, чтобы перевязать спасенного летчика, когда тот встрепенулся. Двое раненых, которых они взяли на борт в Каджаках, погибли при взрыве топливных баков. Но его товарищ, борттехник Нур Ахмад, почему его здесь нет? Он же успел!

Улетать было нельзя. Сделав еще несколько кругов над недобрым тем местом, они увидели борттехника. Ослепший при взрыве, он стоял с залитым кровью лицом на бархане, подняв руки к небу. Словно руками хотел нащупать, удержать их вертолет, не дать ему улететь. Садиться на бархан не стали — зависли, накрыв борттехника тучей песка. Кушнерук, перевалившись в открытую дверь, втащил его внутрь салона.

Теперь все. Ошалевший от радости окровавленный летчик поднял кулак с оттопыренным большим пальцем.

Касперавичюс передернул затвор автомата, и непригодившийся патрон упал на металлический пол салона.

После этого все молчали до самого Кандагара. А там, на аэродроме, уже направившись было к санитарной машине, Нур Ахмад вдруг вырвался из рук медиков, кинулся обниматься, быстро говорил что-то на пушту — языке, которого ни Кушнерук, ни Касперавичюс не знали.

Тем же вечером полковник Эдмундас Касперавичюс, в далеком детстве закончивший музыкальную школу и с тех пор не расстававшийся с аккордеоном, нашел наконец мелодию для стихов своего товарища, над которой бился уже несколько дней. Сложилась песня, в ней были такие строки: «Спит в холодной земле солдат — мой ровесник, товарищ, мой брат. В чем же он виноват?»

Обычная история. Обычная песня. Может, не лучше, но и не хуже тех, что пели в ту пору в Афганистане.

Из дневника

Раздался разгневанный звонок из редакции: нужна первомайская тема. А у нас тут рамазан, мусульманский пост. От рассвета до заката нельзя есть, пить, курить и, разумеется, работать. Афганские «братья по разуму» по этой причине ходят голодные, злые, сонные, им, извиняюсь, не до международной солидарности трудящихся.

Да и мне не до нее. Через три дня уезжают жена и сын, которые были со мной здесь два года, но только теперь, после случившегося сегодня, стало понятно, чем все это могло закончиться для нас. Во второй половине дня я торопился дописать материал и выгнал их, чтобы не мешали, гулять, потому что Макар то и дело подходил к закрытой двери кабинета, царапался и сопел, наблюдая за мной в замочную скважину, которая расположена чуть выше уровня его носа.

«Эрэс», ракетный снаряд, разорвался так близко от дома, что дрогнули стекла окон. Секунду после этого длилось безмолвие, а потом страшный, надрывный крик десятков людей разорвал тишину. Я выскочил из дома и побежал туда, куда бежали все, и бог знает, какие только слова не повторял про себя.

Сгустки крови на асфальте, осколки стекла. Этот истошный, надрывный крик, переполненные ужасом глаза людей. Пустые проемы окон такого же, как у нас, жилого дома. Снаряд упал от него в нескольких метрах, рядом с площадкой, на которой играли дети.

— Вставай, маленький, вставай. — Мать пытается поднять с земли окровавленное тело ребенка, еще не веря: он мертв.

Молодой мужчина в оцепенении застыл рядом с тем, что еще минуту назад было его сыном; страшные проклятия срываются с его перекошенных губ. Парень с окаменевшим лицом бросается за руль машины, на заднее сиденье укладывает девочку лет четырнадцати, ее лицо и грудь — сплошное кровавое месиво. Одиннадцать трупов, среди них четверо детей, около двадцати раненых.

Жена рассказала потом, что они стояли именно на этом месте и за несколько минут до взрыва ушли. Снаряд пролетел над их головами, и сын инстинктивно бросился к ней, ища защиты…