Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1143

Наблюдая беспричинную, но обычную послепраздничную агрессию начальника, Леха вспомнил соседского охотничьего спаниеля, заболевшего бешенством от укуса лисы. Тот примерно в таком же ступоре и с пенкой на губе ожидал спасительного, но последнего укола ветеринара. Собачку было жалко, а этого…

Леха молча смотрел, отложив железку в сторону. Он спокойно ждал, когда Пругин выпалит какую-нибудь очередную дурь, разорется на него безо всякого повода, громко хлопнет дверью и свалит. Единственное было ему невдомек: чего они приперлись пешедралом в такую даль? В городке, что ли, погавкаться не с кем было? Леха ждал обозначения темы предстоящего монолога, бурно формировавшегося в разгоряченном пругинском мозгу.

И тема пошла. Пругин сделал шаг вперед и, как обычно в период злобного экспромта, сузив свои покрасневшие поросячьи глазки, визгливо и угрожающе прокудахтал:

— Ты че это, бля, прапор вонючий?! — Он прервался, шумно втянув ноздрями воздух, и продолжил выступление: — Ты че это вчера к моей жене слюни клеил?! А?!! — орал во все горло Пругин.

Опешивший Леха попятился назад. Он точно знал, что последний раз клеил только отставшие от стены на кухне обои, да и то уже месяц назад. Вчера же он просто веселился и пел, вследствие чего и мог невзначай побрызгать на кого-то слюнями.

Он вдруг тоже решил шумно возмутиться и даже уже напряг голосовые связки, чтобы орануть в ответ. Но не успел и раскрыть рта, как от увесистой оплеухи он вдруг стал легким и, как перышко, воспарил внутри складского помещения. В полете Леха успел хорошо разглядеть носы своих забрызганных грязью сапог.

В отличие от жесткого форсажного взлета приземление было достаточно мягким. Спасла куча противогазов, на которую он гокнулся со всего маху.

Ответная Лехина речь была краткой и неподготовленной, от того, вероятно, малоубедительной и не очень дипломатичной. Лежа на спине, он оперся на локти, подогнул ноги и некорректно, как бы между прочим, в раздумьях, заметил:

— Ну и деби-и-и-ил! — напрочь презрев, таким образом, уставные правила субординации между начальником и подчиненным.

Пругин, сжав побелевшие от напряжения кулачищи, заорал:

— Че-е-е?! — и снова двинулся на Леху. — Че, че-е-е-е?!

Глядя на его тяжеленные колотушки, Леха почему-то мгновенно вспомнил обложку детского журнала «Умелые руки» и сразу смекнул, что, скорее всего, он на этом свете еще поживет, но здоровье у него скоро будет уже не то, что раньше. Он вскочил с противогазной кучи и стал медленно отступать внутрь склада.

— Че-е-е?! — бешено орал Пругин, следуя за Лехой, примеряя дистанцию для решающего удара.

Склад был небольшим, поэтому Лехино отступление скоро закончилось, когда он уперся ягодицами в стоящий позади стеллаж.

— Ну, пи…ц, щас покалечит! — мелькнула еще одна вполне обоснованная догадка в его гудящем после щедрой затрещины мозгу.

Он пятился вдоль стеллажа, пока не ткнулся ногой в стоящую у боковой стены канистру. Она была старая, сильно ржавая и пустая. Прикинув, как пробраться к двери, Леха схватил канистру за ручку и с отчаянной силой швырнул в Пругина. Но что тому быку удар какой-то там пустой канистрой? К тому же канистра в Пругина и не попала. Описав в воздухе дугу, она просвистела рядом с его мощным черепом и ударилась об острый угол другого стеллажа. От сильного удара проржавевшая горловина отвалилась, корпус канистры лопнул по шву, и она рикошетом приземлилась в цепкие объятия Пругина, заслонив на секунду его свирепую физиономию. Неожиданно из поврежденной канистры на лицо и грудь Пругина с паром, как джинн из бутылки, выплеснулась какая-то прозрачная жидкость, щедро умыв его и намочив одежду.

— Керосин, что ли? — нервно подумал Леха, нацеливаясь на выход. Он был уверен, что канистра пуста. Но в этой неизвестной жидкости, как оказалось, были одновременно и его спасение от увечий, и последующие большие неприятности.

В канистре находилась пара литров хлорпикрина — сжиженного слезоточивого газа, который использовался для проверки правильности подбора противогазов на тренировках личного состава по защите от оружия массового поражения.

Пругин, в ярости дышавший, как трехступенчатый компрессор, сразу хорошо втянул в себя этих спасительных для Лехи испарений, выронил канистру и с ревом: «А-а-а-а!!! Сука-а-а-а!!!» — схватившись за лицо, выбежал из склада.

Леха сразу почувствовал резкую вонь, першение в горле, жжение кожи и слезы в глазах. Он задержал дыхание, выбежал на свежий воздух, остановившись шагах в двадцати от входа в склад, где громко орал, блевал и исходил слезами Пругин, пытаясь с суетливо неумелой помощью Засохина сорвать с себя облитую химическим реактивом одежду.

На дикий рев быстро сбежались почти все, кто был в это время в части. Дело само собой приняло огласку и совершенно нехороший оборот. Леха стоял в стороне и объяснял ситуацию дежурному по части, потирая ладонью красную горящую от оплеухи щеку.

В этот же день Пругина увезли в госпиталь на санитарном «уазике», где он лечился около месяца с диагнозом легкого повреждения кожи лица и химического ожога верхних дыхательных путей.

На следующее утро Леха под диктовку командира батальона писал рапорт о том, что произошел несчастный случай. Якобы канистра, стоявшая на верхней полке стеллажа, случайно упала и облила майора Пругина, который вместе с Лехой проводил осмотр запчастей для определения возможности их дальнейшего использования. Пругин в госпитале написал то же самое. Но положение для Лехи было нехорошим и стало еще более скверным, когда Люба, жена Пругина, собрала вещи и уехала от него в неизвестном направлении, покинув навсегда уютный военный городок.

Невиноватый Леха сразу оказался в роли похотливого разлучника и форменной сволочи. Ситуация подогревалось в этом отношении еще и злой брехней капитана Засохина. Ясно было Лехе, что жизнь на этом отрезке у него внезапно не задалась. Окружающие, хорошо знавшие психопатические черты характера Пругина, казалось, смотрели на Леху теперь даже с каким-то странным, повышенным уважением, но одновременно и с долей укоризны, вероятно, принимая за чистую монету сплетни Засохина. Только Яша, хорошо знавший Леху и понимавший суть произошедшего, оставался по-прежнему к нему искренне добр и участлив.

По возвращении из Ленинграда Яша радостно сообщил, что его жена в положении и теперь счастливые молодожены с нетерпением ожидают появления на свет наследника. А когда вечером они выпивали дома за Яшину семью, то с несвойственной ему резкостью Яша предложил немедля отловить Засохина и тут же разбить его брехливую харю в кровь. Но Леха отговорил своего друга от этого хотя нужного, но неподходящего в данной ситуации дела.

Прошло время, вернулся из госпиталя Пругин. Он не замечал Леху, демонстративно отворачиваясь от него, когда здоровался с офицерами. Точно так же, естественно, поступал и Засохин.

В середине декабря Засохин зашел к Лехе в мастерскую и снисходительно сквозь зубы процедил:

— Подал бы ты, Шашкин, рапорт о переводе. Все равно тебе здесь не служить.

Леха молчал. Он и сам уже думал об этом, но сначала все же хотел посоветоваться с начальником штаба.

Засохин смотрел на него в упор. Леха молча стоял, опираясь рукой на верстак.

— Ну так что? — допытывался Засохин. — Подашь?

— Подам — кивнул Леха. Он посмотрел на довольную улыбку, проступившую на лице Засохина, и снова утвердительно кивнул: — Конечно, подам, хрен тебе на галстук и две жопы на манто!

Что такое манто, Леха точно не знал, но прозвучало красиво, как стих.

Засохин взбесился:

— Ты как со старшим по званию говоришь, салага!

Леха выпучил глаза и, как это бывало с ним в редкие скорбные минуты, со злостью выпалил:

— Я тебе еще и умывальник щас расколю! Все равно никого нет! А завтра опять рапорта про несчастный случай напишем, и все! — Он провел ладонью по замасленному грязному верстаку, а затем всей пятерней по кителю Засохина, оставив на нем жирный черный отпечаток. Тот, видя не лучшие перемены в подчиненном сослуживце, мгновенно выбежал из мастерской, но никому, против Лехиного ожидания, жаловаться не стал.