Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1140

Повседневная жизнь личного состава батальона проистекала в рамках обозначенного комбатом девиза: «Ни дня без кросса, ни часа без спорта, ни минуты без песни!» Занятно было наблюдать за солдатами, одни из которых, подтягиваясь на турнике, хором пели: «У солдата выходной, пуговицы в ряд…», а другие в это время, наматывая бегом круги вокруг спортгородка, выдыхали в ритм бега: «Путь далек у нас с тобою, веселей солдат гляди…» Для каждого упражнения была своя песня в качестве дыхательной гимнастики. Попробовали бы узкоглазые тибетские монахи свою чакру так наишачить, за месяц бы дух остолбенел до несокрушимости безо всякой многовековой философии.

И только часовой у ворот, нарушая устав караульной службы, строго запрещавший на посту есть, пить, курить, читать, оправлять естественные надобности, петь, тихо мурлыкал себе под нос популярную эстрадную песенку: «…Сколько дней потеряно. Их вернуть нельзя, их вернуть нельзя…»

Все это непосвященному созерцателю чем-то напоминало затянувшийся праздник в дурдоме для легкопомешанных. Но к чести командования батальона, солдаты были прекрасно обихожены и сыты. Санчасть, как правило, пустовала, а батальонный врач лично контролировал чистоту сортиров и знал точное количество солдатских мозолей.

Однажды начальник штаба батальона решил, что гербовая батальонная печать оставляет не вполне ясный оттиск на бумаге и требует немедленной чистки. Штабной писарь, ревностно вняв желанию начальника, быстро сбегал в автопарк и принес стеклянную баночку с какой-то жидкостью, обладающей характерным лабораторным запахом. На глазах начальника штаба он бросил печать в этот химраствор, тщательно помешивая его содержимое сварочным электродом. Прозрачная жидкость быстро потемнела. Писарь, продолжая мешать, удовлетворенно сказал:

— Во-о-о-о, уже откиса-а-а-ает…

Каково же было их удивление, когда вместо кристально чистой гербовой батальонной печати писарчук выловил из баночки оплывший кусок пластмассы без каких-либо опознавательных знаков.

Начальник штаба, мгновенно представив себе реакцию находившегося в отпуске комбата, от горя чуть не подвинулся рассудком. Он тут же совершенно искренне предупредил побелевшего писаря, что его дембель находится с этой минуты в очень серьезной опасности, а их прощальное рукопожатие на КПП батальона как минимум переносится с начала золотой осени на 23.00 31 декабря.

От такой нечаянной новости писарь тут же страшно загоревал.

Эту смертельную, но, как оказалось потом, нехитрую проблему помог решить один боец из числа тех самых самородков-умельцев. Посочувствовав своему другу писарю, он изготовил из двух медицинских скальпелей маленькие острые штихели, вооружился лупой да и вырезал за три дня из каблука солдатского сапога точно такую же печать. Подумаешь, невидаль — резинка с гербом. Талантливый, однако, попался паренек.

От неожиданной радости обретения батальонного символа власти расчувствовавшийся начальник штаба приказал нарядить мастера художественной резьбы по каблуку в парадную форму и сфотографировать его у развернутого Боевого знамени батальона. Фотографию героя послали на его родину, родителям с благодарственным письмом о том, что их сын — отличник боевой и политической подготовки показывает образцовый пример в исполнении воинского долга. Внизу на письме, как счастливый поцелуй, торжественно красовался оттиск новой гербовой печати.

Но в общем и целом служба была как служба. Ее не выбирают, любую служить надо, какая досталась.

На весь батальон холостяк из числа прапорщиков и офицеров до приезда Лехи был только один — командир взвода связи лейтенант Яков Синицкий. Леху поселили к нему на свободную койку в однокомнатной квартире, числящейся общежитием, в одной из трехэтажек военного городка.

Яша был небольшого роста, рыхлотелый толстогубый увалень с приплюснутым мясистым носом, угольками глаз и черными с ранней проседью волосами. По-доброму встретив нового соседа, он долго с улыбкой тряс Лехину руку и, сильно картавя, сказал:

— Рад познакомиться! Яков! Пожалуйста, располагайтесь!

Это был добрейшей души человек, воспитанный и тихий. В квартире Яша соблюдал образцовый порядок. Леха тоже был приучен раскладывать все по полочкам, поэтому они сразу поладили.

Яша, как и все в части, был спортсмен. Имел первый разряд по шахматам.

Леха по части шахмат был не силен, но охотно откликнулся в первый же вечер, чтобы не обидеть соседа, на его предложение «сразиться за шахматную корону». Сражение получилось скоротечным. После первых же минут начала партии Леха, почесывая затылок, спросил Яшу, подняв ферзя:

— Вот, блин, забыл, а эта штука как ходит?

Эта фраза мгновенно убила в Яше всякий интерес к Лехе как к претенденту на шахматную корону.

Зато к Яше почти каждый вечер наведывался замполит батальона майор Квашнин, и они, беспрерывно чадя табачком на маленькой кухне, до глубокой ночи боролись за эту самую шахматную корону. Яша постоянно носил с собой малюсенькие шахматишечки с магнитиками и, находясь на службе, в любое свободное время выстраивал заумные комбинации. Со временем, когда Леха завоевал его доверие как человек неболтливый, Яша, как когда-то танкист прапорщик Васьков, тоже по большому секрету поведал Лехе свою сокровенную тайну. Оказывается, каждый день, ровно в 11.40, он проводит сеанс связи с таким же, как и он, фанатом, военным связистом из другой части, и на языке азбуки Морзе они ежедневно по целому часу тренируют свой шахматный интеллект.

Короче говоря, Леха решил, что повезло ему на бытовом уровне. Сосед достался умный и не алкаш.

Яша был родом из Ленинграда. Там его ждала невеста. Она училась на последнем курсе какого-то института. Яша с нетерпением ожидал отпуска для того, чтобы поехать домой и вернуться уже женатым человеком. А пока, в свободное от шахмат время, он строчил ей длинные и, наверное, очень нежные письма.

Что касается службы, то там у Лехи тоже все пошло нормально. Зампотех батальона майор Полейвода, заканчивающий службу в армии и ожидающий приказа об увольнении в запас, принял Леху по-отечески и поручил ему руководство батальонными ремонтными мастерскими, в штате которых было четверо солдат, выполнявших ремонтно-слесарные работы. Непосредственным Лехиным командиром был начальник автомобильной службы капитан Пругин. Личность очень сложная и противоречивая. По меткому определению Яши — изрядный жлоб и скотина.

Пругин был огромен. Рост под два метра подкреплялся весом в полтора центнера. Носил он себя по части и вне ее пределов важно, как государственный флаг. Разговаривал резко и не терпел никаких возражений со стороны подчиненных. А случись такое, он моментально прятал свои маленькие поросячьи глазки в глубокий прищур, раздувал ноздри, опускал нижнюю губу, оголяя кривые желтые зубы, и вместо ожидаемого от такой громадины баса гнусаво визжал:

— Ну, мне, бля, не ясно, че тебе непонятно?!

Он был отличнейшим боксером и успешно выступал на соревнованиях за честь батальона. Так что после такого вопроса на фоне его крепко сжатых увесистых кулаков у всякого недотепы сразу же возникало просветление в мозгах и стойкое убеждение в правоте начальника. Пругин был единственным кандидатом на место скоро уходящего в запас зампотеха.

День у солдат считался черным, когда Пругин заступал в наряд дежурным по части. После того как командиры подразделений вечером покидали пределы батальона, в части начинался дикий шмон. Каптерки выворачивались наизнанку, плац мылся швабрами с мылом, а лишние, по мнению Пругина, листочки сбивались хворостинами с веток тополей, растущих на спортгородке. Если на улице, не дай бог, была зима, то к утру на территории части не оставалось ни одной снежинки. Снег вывозился, перекидывался через забор и вытапливался с оконных отливов паяльными лампами. Любимым занятием Пругина было проведение общебатальонной вечерней прогулки, на которой весь личный состав, исполняя строевые песни, наматывал круги по плацу мимо трибуны, где возвышался дежурный по части с красной нарукавной повязкой. Обычное прохождение подразделений с песней по плацу превращалось в концерт по заявкам единственного зрителя. Поскольку репертуар в подразделениях был обширен, то и концерт был длителен. Но особенное удовольствие Пругин получал во время дождя, когда плац практически высушивался подошвами марширующих солдатских сапог. Хлясь! Хлясь! Хлясь! — топали по лужам на плацу солдатские сапоги, освещенные благостным сиянием толсторожего детины. Хлясь! Хлясь! Хлясь!