Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1029

Промелькнули гаражи, посадки, голубые стены родительского дома, учебные корпуса училища. Шасси коснулись бетонки. Пробежав по полосе, самолет зарулил на стоянку. Винты остановились. Мы сидели, не шевелясь и вдыхая, такие знакомые до боли запахи летней степи. Всё. Мы дома!

Я замолчал. Отчетливо вспомнил, как тогда, ожидая машину, мы выпили «за приезд» ледяного разведённого спирта, закусывая его Ташкентскими огурцами.

Всё вокруг было таким знакомым и, между тем непривычным: уже не окружали аэродром высоченные горы и не слышны были артиллеристские залпы. Тишину вокруг нарушали только песня жаворонка где-то высоко в небе, да сверчок, что завёл свою трель где-то в траве, что росла у самой бетонки. По небу, такому голубому, словно выцветшее на солнце девичье платье, величаво проплывали белоснежные облака….

Неужели навсегда закончился этот кошмар войны? Взять бы, да и вычеркнуть из памяти эти месяцы постоянного напряжения, переживаний и горя! Нет, наверное, не получится никогда. Слишком глубоко врезались в память и поранили душу события прошедших пятнадцати месяцев, да и нельзя забывать тех, кто ещё воюет и тех, кто уже никогда не увидит этого голубого неба, не вдохнет полной грудью этого воздуха со знакомыми и любимыми с детства запахами и больше никогда не обнимет своих родных….

— Что-то ты снова замолчал, — проговорил Слава, напомнив о своём присутствии. — Воспоминания накатили?

— Есть маленько. Знаешь, а крайний раз пить из «нурсика» мне довелось именно в тот день….

…Мои романтические настроения и размышления прервал Захаров, протянув мне очередной «нурсик» с разведённым спиртом. Напиток был до того холодным, что стенки наших импровизированных рюмок мгновенно покрылись испариной. Весь полёт, сидя в тесноте переполненной пассажирской гермокабины, мы изнывали от жажды. Наш борттехник сказал, что питьевой бачек он забыл в грузовом отсеке и поэтому всем придется потерпеть. Теперь выяснилось, что бачек там был оставлен специально, и вместо воды в нём был чистый спирт.

«Чтож, мужики, с возвращением тех, кто уже отвоевал своё, и с прибытием на родную землю тех, кто приехал только на побывку!» — произнёс тост командир экипажа.

Выпили, закусили бутербродами и быстренько налили для второго и третьего тоста. От охватившего волнения нестерпимо хотелось курить, а это, по сложившейся традиции положено делать, выпив до дна «третий»….

До четвёртого тоста дело не дошло. Пришла дежурная машина — ГАЗ-66 с тентом.

Может, оно было и к лучшему? Волнение поднялось до предела. Если бы машину пришлось ждать дольше, то к своим родным мы бы попали в непотребном виде.

Выгрузились у КПП военного городка училища. Попрощались.

Я остался совершенно один. Проходящие мимо меня знакомые и незнакомые люди буднично здоровались, а я, ошалев от счастья, всё рассматривал знакомую до мельчайших подробностей с самого детства витрину магазина «Полёт» и мучительно размышлял о том, как тащить домой одновременно три вещи: чемодан, портфель и парашютную сумку.

Показался курсант, идущий неспеша по аллее со стороны училища. Поравнявшись со мной, он лихо отдал честь и чему-то улыбнулся.

«Стой!» — скомандовал я, — «портфель, чемодан в руки, и — за мной!»

«Товарищ старший лейтенант, я ведь…» — начал было что-то объяснять курсант.

Тут уже я возмутился: «Боец, я не понял! Что вам не ясно? Следуйте за мной. Дом сто сорок шесть, квартира девяносто один, второй подъезд от забора».

Молча дошли до торца моего дома. Остановились передохнуть.

«Товарищ старший лейтенант, а вы, наверное, только с Афгана вернулись?»

«Да. А откуда это видно?» — удивился я.

«Только офицер, прибывший несколько минут назад с Афгана, может курсанта четвёртого курса, находящегося в увольнении может назвать «бойцом» и заставить таскать чемоданы. Кстати, по загорелому лицу, выгоревшим на солнце усам и форме легко можно догадаться, откуда вы, тем более, совсем недавно Ан-12 при заходе на посадку отстреливал «асошки».

«Ну, брат, извини», — Я смущенно улыбнулся, поняв свой промах.

«Кажется, я вас узнал. Вы — сын Станислава Фёдоровича, нашего ротного. Он на днях рассказывал, что получил ваше письмо, где вы говорите, что остаётесь до самого вывода и по телевизору, в программе «Действующие лица» вас недавно показывали…. Наверное, ваш приезд для домашних будет полной неожиданностью?»

«Это точно. Если бы кто даже неделю назад сказал мне, что сегодня буду дома, то я и сам бы в это не поверил. Все получилось очень быстро и неожиданно».

Подошли к подъезду. Составили вещи на скамейку.

Во дворе никого нет. Посаженное мною лет пятнадцать назад дерево приветливо качало ветвями.

«Спасибо. Уж извини, что «припахал». Подожди, куда это ты? Ты ведь в город собирался!» — недоумённо спросил я у курсанта, заметив, что тот чуть ли не бегом направился в сторону училища.

Мой нечаянный помощник обернулся: «К себе в роту сначала схожу. Ваш отец сегодня заступает дежурным по училищу. Теперь с него коньяк за добрую весть».

Я волновался. Очень волновался. Сердце, казалось готово было выскочить из груди. Закурил чтобы успокоиться. Огляделся. Ничего здесь не изменилось с момента моего предыдущего приезда. Со стороны могло показаться, что я просто приехал в очередной отпуск к родителям.

Глубоко затянувшись. Выбросил недокуренную и до половины сигарету и шагнул в сумеречную прохладу подъезда. Подошёл к двери, рука потянулась к кнопке звонка. Позвонил….

«Мама, подожди. Тут к нам кто-то пришел. Я тебе позже перезвоню», — послышался голос жены.

«Света, родная, как хорошо, что ты оказалась у моих родителей!», — промелькнула мысль. Медленно, очень медленно открылась входная дверь….

«Ой, мама, Юра вернулся!» — запричитала жена и бросилась ко мне на шею, оцарапав руку о звёздочки на погонах.

Со стороны кухни послышался вскрик и грохот падающей табуретки….

Я не смог разжать руки жены, обхватившие мою шею. В тесноте коридора мама безуспешно пыталась пробиться ко мне и всё шептала: «Сынок! Сынок вернулся!». Я взял её лицо в свои ладони и нежно-нежно поцеловал. Ладони оказались мокрыми от слёз….

Дочка Танюшка, выбежав на шум, всё жалась к стене, и, вдруг, заревела во весь голос. Я попытался, было обнять и её, но она убежала. Нам ещё предстояло знакомиться заново. Дочка всё дичилась, и только на следующий день, когда мы остались одни, Таня забралась ко мне на колени, обняла своими ручонками, уткнулась носом в шею и тихо-тихо прошептала: «Папка. Ты — мой папка»….

Отец, бросив все свои дела и быстро организовав замену, прибежал домой и, обычно спокойный и сдержанный, налетел на меня, мокрого, только выбравшегося из ванны и, что есть силы, прижал к себе: «Сынок! Вернулся! Живой!»….

После праздничного застолья, уже готовясь ко сну, я нечаянно подслушал, как, среди ночной тиши из кухни доносились сквозь шум воды из крана и позвякивание посуды тихие, встревоженные слова супруги:

«Мама, а у него глаза стали другими. Когда он рассказывал о том, как валялся в госпитале и о бойцах, что окружили там его заботой и вниманием, в них было столько боли. А когда упомянул, что в сентябре он отправил одного из них обратно в госпиталь, и тот боец живым не долетел, то в его глазах промелькнуло что-то такое, что я даже испугалась…».

«Ничего, дочка, время и ты снова сделаете его прежним».

«Я боюсь, что, таким как раньше он больше никогда не будет».

«Не переживай, вы любите друг друга. Он вернулся. Всё у вас будет хорошо»….

Я снова замолчал. Оказывается, столько лет прошло, а я до сих пор помню каждый миг того, одного из самых радостных дней в моей жизни.

Конюхов посмотрел на часы.

— Станиславович, слушай, а спать-то мы сегодня будем?

И действительно: для сна времени почти не оставалось.

Забравшись на свою койку, включив прикроватный свет и задёрнув штору, я долго лежал, уставившись в подволок. Сон не шел. Вспомнилось моё первое мирное утро.