Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 58

На третий день Игорь вместе сестрой сходил в церковь, поставил свечи за здравие оставшихся там ребят, Савельеву и Дудакову за упокой.

На четвертый заглянул к Саше Алексееву. Дверь открыла мать Саши, Раиса Дмитриевна. Всплеснув от неожиданности руками, радостно обняла Колоскова, расцеловала.

— Слава богу, живой и здоровый?

— Через четыре дня обратно, тетя Рая! Как говорится, покой нам только снится!

— Гоша, да когда же этому будет конец? — спросила она, кухонным полотенцем утирая навернувшиеся на глаза горькие слезы. Отвернувшись от него и в отчаянии махнув рукой, расстроенная удалилась на кухню.

У Алексеева был гость, какой-то бородатый парень в потертых джинсах и черном с аппликацией свитере, что-то увлеченно рисующий на тетрадном листе. Саша очень обрадовался нежданному появлению Игоря. Представил их друг другу. Незнакомца звали Леонидом, он бывший преподаватель художественного училища, по профессии скульптор. В настоящее время вольный художник, занимается малой пластикой, отливкой из бронзы. У него много заказов от «новых русских» на изготовление каминных часов и некоторых эксклюзивных вещей.

— Лень, покажи! — обратился к нему Алексеев.

Леонид, придвинув поближе кожаный потертый кофр, стоящий в ногах, извлек из него завернутый в плотную бумагу предмет. Развернул сверток и извлек небольшую бронзовую статуэтку, поставил на столешницу. Высотой она была около двадцати пяти сантиметров. Это была стоящая на цыпочках стройная обнаженная девушка с поднятыми руками, перед ней была оконная рама, будто она сладко потягивается, встречая ранний рассвет.

— Квазик, ведь, правда, красиво! — спросил Саша, обращаясь к Колоскову.

— Классно! — вырвалось в восхищении у Игоря. — Изящная работка, ничего не скажешь!

— Лень, Ареса ему еще покажи!

— А кто такой Арес?

— Это… Это бог войны, ну одним словом, как Марс!

— Аа…, - понимающе протянул Колосков.

Друг Алексеева достал из кофра еще один сверток. Арес представлял собой бегущего греческого воина в доспехах и шлеме с обнаженным коротким мечом.

— Вот тоже хочу заняться малой пластикой, как и Леонид. Тоже отливать фигурки. Задумок у меня море, фантазия, слава богу, пока работает, — возбужденно заговорил Саша, при этом глаза его светились. — Правда, это дело не простое, но на первых порах Леня обещал помочь советом и материалами. А там посмотрим, может что-нибудь из этого и выйдет. Работы малой пластики хорошо ценятся, так что, Игорек, пора из нищеты выбираться, нечего на несчастную пенсию перебиваться.

Игорь искренне был рад за друга, что тот обрел душевное спокойствие, нашел себя в любимом увлечении, не опустил обреченно руки, поддавшись депрессии после тяжелого ранения.

— Сейчас я тебе свою последнюю работку покажу! Ахнешь! — Саша развернулся на инвалидной коляске и покатил в соседнюю комнату…

Глава шестая

На пятый день утром Колосков вдруг вспомнил, что так и не передал фото и письма рядового Пашутина. После вчерашней встречи с сослуживцами, проведенной в баре, тупо побаливала голова. На автобусной остановке в ларьке купил пару банок «Балтики», когда доехал до микрорайона, вроде полегчало. Поднялся на знакомый этаж, на лестничной площадке между этажами с хмурыми лицами, молча, курили трое мужчин. Дверь в квартиру была почему-то приоткрыта. Из нее вышли, тихо разговаривая две, женщины, одна из них утирала заплаканные глаза.

— Извините, мне бы Пашутиных, — спросил Игорь, обращаясь к одной из них.

— Вы проходите! Вы, наверное, из военкомата?

— Нет, я служу с их сыном.

— С Эдиком?

— Да! Я фотографию и письмо привез от него.

— Какую фотографию? Какое письмо? Его же в Чечне убили!

— Как убили? — опешил Колосков.

— Вчера утром приходили с военкомата и сообщили им о гибели сына. Сегодня вечером, военком сказал, привезут оттуда тело.

— Да, вы пройдите, Сергея Михайловича сейчас нет, он с поминками и памятником дела утрясает, а Ольга Ивановна здесь. Плачет, бедняжка.

Колосков вошел в квартиру. Обыкновенная двухкомнатная «хрущевка» с нишей и тесным крохотным коридорчиком. У холодильника, притулившегося в углу, с зареванным лицом стояла худенькая светленькая девушка, которую успокаивала, обняв за плечи, невысокая женщина в черном платке. Сильно пахло валерьянкой и чем-то еще. Мимо них из комнаты в кухню стремительно прошла с озабоченным лицом пожилая женщина. Никто не обращал на него никакого внимания. Он снял шапку и прошел в комнату.

Стеклянная дверь, сервант, телевизор и зеркало были занавешаны белыми простынями. На телевизоре, изредка потрескивая, горела тоненькая восковая свеча, а рядом стоял, видно переснятый с фотографии, портрет улыбающегося Эдика, снятого в берете, тельнике и камуфляже на фоне российского флага. Похоже, снимок сделан, по всей видимости, где-то на пересыльном пункте, где фотографы-колымщики одевают в одну и ту же форму ребят-призывников и щелкают одного за другим. Разве кто откажется от такой фотографии. А потом наложенным платежом рассылают по адресам родителей.

Справа, на диване, откинувшись, полулежала мать Эдика, хрупкая женщина средних лет в черном, с отрешенным заплаканным лицом, стиснув в кулачке носовой платок. Над ней хлопотали, видимо, ее родственницы или подруги, которые пытались привести ее в чувство. Тут же суетилась знакомая ему соседка-старушка. В сторонке несколько перепуганных девчонок, наверное, одноклассниц Пашутина, тихо шмыгали носами.

— Голову ей опустите пониже! Уберите, не надо подушку!

— Кто-нибудь, платок смочите водой!

— Вера, нашатырь где? Куда дели нашатырь?

— На книжной полке посмотри!

— Оленька, бедная, девочка моя, — причитала седая полная женщина, вернувшаяся из кухни и опустившаяся в кресло. — Надо же такое несчастье! Такое горе! Эдичка!

Посреди комнаты мужчина средних лет и молодой парнишка с длинными до плеч космами возились со столом, пытаясь раздвинуть его. В углу между окном и сервантом у стены стояли четыре венка с траурными лентами. На одной было написано: «Дорогому любимому сыночку от мамы с папой». Под сервант забилась насмерть перепуганная серая с белым кошка, не понимая, что же происходит в доме уже второй день, что здесь делают эти чужие шумные люди.

Вдруг запричитала и протяжно завыла как одинокая волчица мать убитого солдата, женщины вновь засуетились вокруг нее.

— Коля, давайте перенесем ее в маленькую комнату, — позвала одна из женщин мужчину, который занимался столом.

— Мужчина, помогите, пожалуйста, — она же обратилась к Колоскову.

— Да, да, конечно! — глухо вырвалось у Игоря.

Они подхватили осторожно безжизненное тело матери и перенесли в соседнюю комнату на кушетку.

— Саня, позови Ирину, медсестру с соседнего подъезда! Надо бы укол ей сделать! Пусть поспит хоть несколько часов! Завтра у нее будет очень тяжелый день! Эх, горе-то какое! Бедняжка!

— Потерять единственного сына! Надо же такому случиться!

— Проклятая война!

— Не война, а политики! Своих-то детей они на бойню не посылают! Сволочи! — отозвался зло мужчина.

Колосков понуро стоял у окна. Комната Академика ничем особым не отличалась от обычных мальчишеских комнат. Только большим обилием книг, которыми был забит стеллаж и полки над столом. Те же яркие плакаты популярных рок-групп на стене, кассетный магнитофон, усилитель, громоздкие колонки, полка с кассетами, на стене видавшая виды гитара с наклейками на деке. На письменном столе под оргстеклом цветной портрет Пола Маккартни, школьные фотографии, среди которых фото светленькой девушки, похоже, которую Колосков видел только что плачущую в коридоре.

Прибежала Ирина со шприцами и лекарством. Симпатичная молодая женщина лет двадцати пяти с короткой стрижкой. Оставив мать Эдика с медсестрой, все вышли из комнаты. Раздавались всхлипы и вздохи, сидящих в печали женщин, говорили полушопотом, старались не шуметь.