Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 29

— Ненавижу! Ненавижу! — вдруг пробормотал Трофимов, скрипнув зубами.

Квазик, поплевывая, жевал соломинку, Привалов усердно ковырял ножом на сапоге засохшую глину. Гусев протирал обтрепанной руковицей облупленный корпус рации, Димка успокаивал овчарку…

— Так, вы трое, тянете веревку! Как только перевернете его, сразу мордой — в землю! Понятно! Хватит с меня трупов! — нарушил тишину капитан Дудаков. — Остальные остаются здесь, головы не высовывать! Мирошкин, суку уложи, чтобы не вертелась тут, а то уши с хвостом в миг снесет к чертовой матери.

— Зачем переворачивать-то? Можно и так вытянуть, — сказал Гусев.

— Вытянешь, пожалуй, старую каргу с косой! — вставил Головко.

— Были уже такие умники, вытянули на свою голову.

— Мину?

— А ты думал, подарок от Санта Клауса? Привязана была! Притащили вместе с трупом, прям себе под нос! — отозвался Привалов.

— П. дить мы мастера! — обернувшись, усмехнулся радист.

— Не веришь? Вон, у Ромки или Стефаныча спроси, они тех пацанов помогали в «вертушку» загружать, — вдруг взвился Головко.

— Заткнись! — грубо оборвал его Колосков.

— Черныш! Бля, уснул, что ли? — он, вставая, ткнул кулаком Свята в плечо. — Бери лопатку! Пошли!

Чернышов, Колосков и Трофимов вышли на поляну, остановились перед мертвым снайпером, чувствуя за спиной напряженные взгляды товарищей. Пока «собровцы» отпарывали куски от принесенного брезента и скручивали жгуты, чтобы удлинить веревку; Свят старался не смотреть на Крестовского и в их сторону. Ему было не хорошо, мутило. Дрожал подбородок, наворачивались слезы. Ему было жалко и себя, и убитого Валерку, у которого еще в жизни даже любимой девушки-то не было. И тех пацанов, что погибли, и тех, что коптят в этой гребанной долбанной Ичкерии. Он отвернулся от «собровцев» и вытер рукавом влажные глаза. Его затуманенный взгляд блуждал по голым кустам, по серым деревьям, по увядшей траве, по затоптанным сухим листьям и почему-то каждый раз, вновь возвращался и натыкался на замурзанные Валеркины «берцы». Особенно, на левый ботинок, в ребристом рисунке треснувшей поперек подошвы которого впрессовавался окурок.

— Квазик, совсем не нравится мне это, — вдруг сказал Трофимов, поднимая с земли обрывок промасленной бумаги и остатки изоленты. — Явно взрывчаткой попахивает.

— На ишаке везли, вишь истоптано, следы кругом и дерьмо ослиное. — Колосков кивнул на край поляны.

— Наверное, с раненным не захотели возиться. Вот и кончили, гады.

— Ну, ты, мечтатель, чего стоишь как памятник! — раздраженный лейтенант обернулся к Чернышову. — Копай окопчик, Танцор, вон за теми кустами!

— Да, пошустрее, и поглубже! Сонная тетеря!

Солдат чертыхался, врубаясь саперной лопаткой в твердую почву за редким кустарником. Изрядно промучившись с дерном и корнями, принялся за затвердевшую глину.

— Что-то мелковата, — высказался подошедший Трофимов, оценивая вырытую на скорую руку ячейку. — Дай-ка сюда лопатку! Смотри!

Лейтенант, поковырявшись, расширил углубление и старательно выложил из дерна что-то типа бруствера.

— Ну, парни, пора! — сказал Колосков, расправляя веревку. — Тянем по моей команде! Не рвем, а именно тянем! Как только он завалится, сразу зарывайся кротом в землю! Ты, понял. Черныш? Главное, не дрейфь, все будет спок!

— А если он не перевернется? — спросил Чернышов и облизнул потрескавшиеся губы.

— Будем кантовать, как есть, — буркнул Трофимов.

— Куда он денется? — хмыкнул Квазимодо, вытаскивая из ножен и втыкая сбоку от трупа свой трофейный штык от древней «токаревской самозарядки», который он экспроприировал во время зачистки. — Вот так-то лучше будет. Упрется в рукоятку и завалится как миленький.

— Ну-ка, Танцор, подвиньсь! Чего рассопелся как паровоз? — старший лейтенант криво усмехнулся, устраиваясь рядом с солдатом. — Очко, поди, заиграло? Не боись, и не в таких переделках бывали! Верно, Конфуций? А лучше вали-ка к Дудакову, справимся и без сопливых, вдвоем.

Начал накрапывать мелкий дождь, перешедший в изморось. Тяжелое свинцовое небо с темными рваными облаками, несущимися над ними, не предвещало ничего хорошего.

— Похоже, закончились солнечные морозные денечки, — сказал, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Чернышова, Трофимов. — Снова слякоть, опять будем месить чертову грязь.

Квазимодо, приподнявшись на локте, по-разбойничьи свистнул бойцам, укрывшимся в ложбинке.

— Дмитрич!! Все залегли!!

Веревка натянулась как струна. Негнущийся Крестовский вздрогнул, сдвинулся, нехотя приподнялся и с запрокинутой головой плюхнулся на живот. Через несколько секунд ухнуло, заложив перепонки, словно в уши напихали вату. Ветки и кусты затрещали и затрепетали посеченные осколками, сверху дождем посыпалась земляная труха и закружили снежинками редкие ржавые листья.

— «Феня», как пить дать! — крикнул, поднимаясь и отряхиваясь, высокий крепкий Колосков.

— А почему рванула сразу, как только мы его с места стронули? — задал вопрос подбежавший первым Чернышов.

— Да тут ничего особенно нет, Танцор! Вахи, суки, мастаки на такие фокусы. Они что для этого делают? Вывинчивают запал гранаты, отпиливают взрыватель, укорачивают замедлитель на время которое им надо и все. Захотят «феня» взорвется сразу или через секунду вместо четырех. Ведь верно, Конфуций?

— Мальца нашего, кажись, все-таки зацепило? — отозвался, не отвечая на вопрос, молчаливый собровец, склонившись над убитым снайпером.

Несколько осколков безжалостно впились в бок Крестовскому, остальные пришлись впритирку, изодрав ему в клочья спину и связанные руки.

Подошли бойцы, с обнаженными головами обступили убитого товарища. Закурили. В стороне у кустов мучился бледный как смерть Головко, его рвало.

— Привалов, накрой брезентом! — распорядился капитан. — Отвоевался, братишка.

— Да, совсем еще пацан, — добавил Колосков. — Лучше бы с капитаном Карасиком в машине погиб, чем так.

— Не одного «чеха» не завалил, а смерть принял страшную, мученическую, не позавидуешь, — тихо сказал Ромка.

— Не завалил? Так мы завалим! И будем, пока живы, долбить эту сволочь! — вскипел Конфуций.

Над рощей нависли тяжелые тучи. Изморось окончилась. Вместо нее, вдруг лениво повалил пушистыми хлопьями снег.

— В 95-ом, помню, зимой солдата из развалин вытаскивали, — начал Дудаков, смахивая с рыжеватых усов мокрые снежинки. — Чуть не влетели. Дураки были, опыта не было. Не ожидали подобной пакости от боевиков. Чудом, тогда, живы остались.

Откашлявшись, он продолжил:

— Пацана еле от земли отодрали. Накануне слякоть была, а тут морозец вдарил. Ну и примерз наш солдатик крепко-накрепко. Подняли его, глядим, а под ним «фенька» на взводе лежит, нас дожидается. Ребрышками поблескивает, шалава. На нас поглядывает. Ну, мы так и встали как каменные изваяния. Вцепились намертво в бушлат убитого, мозги у всех заклинило. Бросать труп надо да самим, если успеем лепиться к земле-матушке. А мы не можем. Силушки нет. Оставила нас. Стоим как истуканы, на лимонку во все глаза пялимся. Так и простояли, пока Санька Ивошин нас в чувство не привел. Повезло по-черному. Смертушка рядом, вот так, стояла. Рычаг у «феньки», оказывается, льдом прихватило. Оттого и не рванула. Потом мы ее из-за укрытия расстреляли. А вечером по полной программе отметили, нахрюкались в стельку. Вот как бывает. Думали тогда, что в сорочке все родились. Ан, нет. Через неделю Санек подорвался на «растяжке» в подъезде разрушенного дома, где накануне снайпера засекли.

— У нас тоже ребят в 95-ом положило, — отозвался вдруг молчаливый Конфуций. — Паренек из нашего взвода пропал. Жарковато у нас было. Думали, струхнул и деру дал. А через пару дней нашли его уже мертвого, к дереву привязанного, с миной на шее. Ну, естественно, сами соваться не стали. Саперов вызвали. Приехали двое ребят молодых. Покрутились они около Андрея, сняли взрывчатку, отсоединили все провода, отвязали его от дерева, тут и рвануло. Ребят, конечно, на куски. С сюрпризом оказалась, сучка.