"Фантастика 2025-61". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Калинин Никита - Страница 107

В триумфе мудрой злобы – смерть ее. Лишь верный до конца возьмет свое.

Загадочен судьбы пчелиной суд, На крыльях золотых ей гибель принесут.

На триста лет предвиденье дано, И тот же срок растет во мгле зерно.

Когда же день минует лишь один – Хранитель древний разобьет кувшин.

Гиелы юной рот в шипении открыт, Изменник лишь позор себе творит.

В том, что неправда побеждает, Залог того, что правда победит.

– Пока все сходится! – серьезно сказал Гай. – Пчела-родительница мертва. Юная гиела на крыле… Изменник давно был бы в гробу, не урезай мы ему дозу псиоса. Бредовую мораль отбрасываем. Что остается?

Тилль закурил. Посмотрел на тлеющий огонек.

– Песочные часы, кувшин и хранитель.

Гай прижал подбородок к груди. Тилль подобострастно попытался повторить жест начальника, но на подбородке у него была жирная подушка.

– Браво, Ингвар! Вы, оказывается, прекрасно вычленяете главное! Если верить часам, триста лет миновали. Теперь хранитель должен разбить кувшин, освободив некое «зерно». Кувшин, конечно, в ШНыре. Это самое безопасное место. Хранитель, разумеется, Горшеня.

– Почему? – заинтересовался Тилль.

– Кто еще живет в ШНыре так долго? И на песочных часах разве не его изображение?.. Это Горшеня. Других кандидатов попросту не существует. Свяжись с нашим юным другом! Пусть делает все, что угодно – Горшеня должен быть убран из ШНыра как можно скорее!

– Но зачем?

– Тилль, вы утомительны! Тогда он не разобьет кувшин и «зерно» истлеет в нем, чем бы оно ни было. Ну и гиела… пусть наш друг заодно избавится и от нее. Триумф злобы так триумф злобы!

Глава 17

«LYTDYBR» РИНЫ

Ноута у нее в ШНыре нет. Его заменяет общая тетрадь с защелкой «блоками». Почерк мелкий, но заглавные буквы, запятые и точки очень уверенные. Строчки ровные. Переносом Рина не пользуется. Она предпочитает втиснуть в строчку самое длинное слово, хотя оно ближе к полям и начинает сжиматься, как гармошка.

В тексте много рисунков. Часто они замещают слова. Например, вместо «пошла» нередко нарисованы короткие ножки, а вместо «увидела» – два карикатурных глаза с ресницами.

92 сентября. (На самом деле, конечно, 29, но не хочется сразу исправлять в новой тетради. Потом-то я, конечно, обнаглею и начну сносить тут все кусками, но не сейчас.)

Сижу и думаю, как мало можно сказать словами. Только передать какие-то вехи, ухватить состояние в отдельных сполохах и все. Я сто лет не писала дневник от руки, и теперь у меня мандраж. Будто не голова у меня раньше думала, а клавиши компьютера ей помогали, а теперь клавиш нету, и мозг буксует.

Ладно, буду записывать все, что приходит в голову.

Нам с Сашкой сильно влетело за тот нырок. Мы с ним вкалываем в пегасне: я у пегов, он… э-э… у самой пегасни. У Сашки все пальцы в мозолях. Именно пальцы, а не ладони. Никогда не думала, что такое может быть от обычного шпателя. Сашке велели ободрать старую краску с огромных ворот, чем он и занимается вот уже несколько дней.

Самое неудобное, что ворота все время закрывают и открывают. Заберешься на стремянку, а воротами – раз! – кто-нибудь хлопнул.

Азе немного лучше. Жить она будет, но будет ли летать, скакать, ходить? Ул и Яра целыми часами растирают ей ноги и основания крыльев соломенными жгутами.

Тут недалеко поселок городского типа Копытово. Когда-то кому-то пришло в голову построить игольный завод и выпускать иголки, спицы и рыболовные крючки на всю страну. Сейчас завод не работает, и делать в поселке совершенно нечего. Осталась куча блочных домов, между которыми толпами шатается скучающая молодежь. Вовчик туда регулярно отправляется поиграть мускулами, всякий раз возвращается с подбитым глазом. Даже нерпь не спасает.

Ходить туда не положено, но наши все равно ходят, и начальство смотрит на это сквозь пальцы. Даже говорить о ШНыре нам не воспрещают, хотя он под боком. Тут действует то же правило, что по телефону с Мамасей. Скажешь ей: «Шныр», а она: «без пяти пять».

Наш Макар тоже часто ходит в поселок. Но его не бьют. Я несколько раз видела, как он за киосками о чем-то перетирает с местными.

Вчера я пошла в Копытово за мясными обрезками для Гавра и встретила парня на инвалидном кресле. С огромной овчаркой. Он там ездит в парке. Какой у него диагноз, я не знаю, но, видимо, что-то серьезное и давнее, потому что лицо у него не то чтобы безнадежное, а такое – спокойное и ничего не ожидающее. Хотя я не сказала бы, что он провисает. Когда я его вчера видела, он даже смеялся.

У него есть девушка. Небольшая такая, плотная. Они серьезные оба – ну натурально партизаны, которые знают, что их завтра утром расстреляют. Так и ходят: он, девушка и собака. Ни с кем не разговаривают. Даже овчарка и та других собак не замечает, не рычит, хвостом не виляет.

Кавалерию я нашла в парке. Она щелкала садовыми ножницами и придавала кустарнику форму пуделя.

– Он больше на жирного суслика, особенно похож, если вон ту ветку убрать, – сказала я.

Кавалерия обошла кустарник и встала рядом со мной.

– По логике вещей – а у меня все в порядке с логикой вещей – это действительно суслик! Но, по мне, если уж взялся делать пуделя, то делай пуделя! – сказала она и продолжила работать секатором.

Я рассказала ей про парня на коляске и предложила нырнуть на двушку и достать для него закладку.

– Закладки для ног существуют? – спросила я.

– Тут, скорее, позвоночник… Любая красная закладка подойдет. Только не мелкая, а где-то начиная от средней, – задумчиво отозвалась Кавалерия.

– Давайте я нырну! Ныряла же!

Она сдвинула брови. Я сообразила, что о моем нырке лучше не упоминать.

– Тогда вы! Или пусть Ул нырнет, или Афанасий! Кто угодно!

Кавалерия медленно покачала головой.

– Но почему? – не поверила я. – Почему вы не желаете ему помочь?

Кавалерия долго молчала, продолжая щелкать секатором. Мне показалось, несколько раз она щелкнула им вообще вхолостую.

– Я очень хочу, – наконец ответила она. – Но не я решаю, кому и для кого доставать закладки. Иначе мы давно увеличили бы число шныров до десяти тысяч, развели бы двадцать табунов пегов, поставили бы зенитные пулеметы против гиел и ныряли бы в три смены, как на прииске. А так несколько нырков в день – наш максимум. Значит, и чудес происходит столько же.

– Почему? – упрямо повторила я. – Что плохого в том, что вы сейчас нырнете и завтра он пойдет своими ногами?

Мне казалось, мраморная статуя, которую я воздвигла себе из Кавалерии, покрывается сеткой мелких трещин. Она поняла это и погрустнела.

– Ты не представляешь, сколько шныров на этом споткнулось, причем самых горячих и самоотверженных, – сказала она.

– Поче…? – начала я и замолчала, чтобы не походить на попугая.

Она ответила мгновенно.

– Представь, где-то в труднодоступном месте существует кнопка, нажав на которую ты сделаешь всех людей здоровыми, довольными, богатыми, сытыми. Уничтожишь все болезни и даже, возможно, саму смерть. Именно ты – по твоей собственной воле, твоим собственным выбором. Нажмешь на нее?

– Да, – сразу сказала я.

– А я – нет, – ответила Кавалерия. – Когда-то да, даже если бы пришлось погибнуть, а теперь – нет. Для всего существует свое время. Раньше этого времени можно только повредить.

И снова щелкнула садовыми ножницами. Они меня уже дико раздражали.

– А как шныры вообще определяют, для кого доставать закладки? – спросила я.

Она немного подумала и положила секатор на кустарник.

– Идем! Только имей в виду: рассказывать об этом никому не надо, – сказала она, и мы пошли через Лабиринт к фонтану.

Как и в прошлый раз, к самому камню я приблизиться не смогла. На несколько шагов, не больше. Дальше меня что-то отстраняло.