"Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Букреева Евгения - Страница 110

— Вот именно, близкий друг, — медленно произнесла она, разглядывая резкие скулы Кира, его тонкий нервный рот, частенько искривленный в усмешке, но сейчас растерянно опущенный, длинные пушистые ресницы, которые всегда смешно щекотали щёку, когда он наклонялся, чтобы поцеловать…

— Если папа так сделал, значит, так было надо, — тихо сказала она. — Ты что, не понимаешь разве, Борис Андреевич — папин друг. Самый близкий друг. Как ты не понимаешь…

— Не понимаю? — Кир отшатнулся от неё, и его лицо исказила гримаса боли. — Это я-то не понимаю? Что такое близкий друг? Да? А Вовка? Вовка, которого убили на том КПП, потому этот ваш Литвинов так приказал, он мне кто? Просто мимо проходил, да? И смерть моего близкого друга, она так… как бы между прочим. Так что ли, Ника, получается? Да? На какого-то парня с нижних этажей можно наплевать, подох и ладно, главное, чтобы лучший друг твоего папочки жил, да?

— Кир!

— А знаешь что? — на тонких губах Кира появилась знакомая презрительная усмешка. — Знаешь что? А пошла ты, Ника, к чёрту. Вместе со своим папочкой и его лучшим другом.

Он резко развернулся и стремительно зашагал прочь.

Глава 14

Глава 14. Сашка

— И чем вы там конкретно занимаетесь, в той больнице, ну волонтёры эти ваши, что они там делают? — Юрий Алексеевич Рябинин скользнул по Сашке равнодушным взглядом, покрутил в руках пустой бокал и отставил в сторону. Потянулся к бутылке, стоявшей тут же подле него, бережно взял одной рукой и принялся медленно наливать себе вино. Сашка, как заворожённый, смотрел на льющуюся тонкой струйкой тёмно-бордовую жидкость. Рука Рябинина слегка дрогнула, как это бывает, когда кто-то пристально наблюдает за тобой, и вино расплескалось — чуть-чуть, самую малость.

Тяжёлая бордовая капля, похожая на кровь, такая же густая, непрозрачная и тёплая, неторопливо сползала по сверкающей выпуклой грани, притягивая к себе Сашкин взгляд. Немного задержалась на рельефном рисунке, идущем по низу бокала, повисла и вдруг резко сорвалась, стремительно упала на белоснежную салфетку, растекаясь бледно-кровавым неровным пятном…

Сегодня Сашка был приглашён к Рябининым на ужин, в первый раз за всё то время, что он официально числился в друзьях у Оленьки Рябининой. Сашка чувствовал себя неловко, скованно, боялся что-то сделать не так, сказать не то и отчаянно желал только одного, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

Ужины — это был ещё один штрих, который отличал верхнюю жизнь от нижней. На нижних этажах Башни приём пищи никогда не был сакральным, камерным мероприятием — общие столовые на каждом этаже не располагали к уединению. Сашка с детства привык к почти армейскому распорядку в Башне, где завтраки, обеды и ужины проходили строго по часам, в переполненных людьми столовых, в длинных очередях, медленно двигающихся толстой живой змеёй к раздаче. Он и не предполагал, что может быть по-другому. Жилые отсеки, и тот, где он провёл детство, и сотни других, таких же, не были оборудованы отдельными кухнями — скорее всего, в условиях Башни это было просто невозможно, да и не требовалось. Во всяком случае Сашка никогда не считал такое положение вещей чем-то неудобным. Даже наоборот. Его рациональный ум находил это практичным и целесообразным.

При желании, конечно, каждый мог принести из столовой завтрак или ужин к себе домой. Достаточно было попросить на раздаче, и дежурные повара охотно заполняли пластиковые лотки-судочки ароматной гороховой кашей или тёплым куриным супом. Но так делали не часто, разве что в семье кто-то болел, или приключалось другое какое форс-мажорное обстоятельство. А в обыденной жизни это особо никому было не нужно. У них, на нижних этажах.

А наверху жизнь была другой. Вместо столовых — рестораны, Сашка был там пару раз, ещё когда встречался с Никой. Эта девочка в детском стремлении удивить и порадовать его, открывала для него мир Поднебесья охотно и без жеманства, делилась с ним, преподносила как новогодний подарок, искренне радуясь его изумлению и восхищению. Она же первая и позвала его к ним на ужин, удивив и изрядно напугав этим.

— Как это, к вам на ужин? — растерянно спросил он её тогда, часто заморгав светлыми ресницами.

— А вот увидишь, как, — расхохоталась она и, поднявшись на цыпочки, неуклюже чмокнула его в щеку, сама напугалась своей смелости и, пытаясь скрыть смущение, затараторила о чём-то постороннем, перепрыгивая с одной мысли на другую.

На верхних пятнадцати ярусах, каждый из которых включал в себя три этажа, имел собственную парковую зону и места развлечений и досуга, вместо тесных полутёмных квартир, сгруппированных по отсекам, были отдельные апартаменты, с высокими потолками, балконами и террасами, в которых зачастую одна гостиная или столовая были размером больше стандартной квартиры, рассчитанной на семью из трёх человек. Такое оно было, наследие домятежных времён, от которого и сегодня никто не спешил избавляться. Во все апартаменты были проведены выделенные телефонные линии, что для Сашки казалось небывалой роскошью. У них на этаже телефон был только у коменданта этажа, в медпункте, да ещё в будках КПП и то не во всех — охрана пользовалась в основном рациями. Сашка смотрел на всё это, как на чудо, когда Ника, усадив его в глубокое кожаное кресло в кабинете Павла Григорьевича, а сама примостившись на краю массивного стола, бросая время от времени на Сашку лукавые взгляды, заказывала по телефону ужин в ресторане.

— Ты будешь рыбу или мясо? — время от времени обращалась она к Сашке, прикрыв ладошкой трубку.

— М-м-мне всё равно, — он краснел и заикался.

— Тогда давай мясо, как мне. А папе рыбу. Может быть, ты хочешь тоже, как папа?

Он растерянно мотал головой.

У Рябининых никто особо не интересовался, чего он хочет. Он сидел за столом рядом с Оленькой по левую руку. Справа, во главе стола, возвышался Юрий Алексеевич, а место напротив занимала Наталья Леонидовна. Сашка, стараясь не сталкиваться с ней взглядом, держался скромно и почти не участвовал в общем разговоре, впрочем, довольно вялом, вертевшемся в основном вокруг плохо начищенного прислугой столового серебра и Оленькиной учёбы. Ужин уже подходил к концу, и Сашка опрометчиво решил, что пытка этим семейным мероприятием скоро закончится. Почти сразу же, как подадут десерт. Но тут Юрий Алексеевич заговорил о волонтёрстве.

— Что, школьники и студенты заменяют там младший медперсонал что ли?

Ответить Сашка не успел. Сидевшая рядом Оленька негромко и чуть презрительно рассмеялась.

— Скажешь, папа, тоже. Все в основном там просто толкутся, ну чего-нибудь принесут, если их попросят. А так… Туда же специально народ записывается, чтобы Нике Савельевой угодить. Если бы это организовала учебная часть, вряд ли было бы столько желающих.

Сашка чуть было не поперхнулся. Сама Оленька ни разу не была в нижней больнице, но его поразило даже не то, что она говорит о том, чего не знает. Его потрясло, как она говорит. С лёгкой насмешкой, в которой чувствовалось презрение и высокомерие — такое же частенько прорывалось и в голосе её матери — с едва заметной тонкой злостью, впрочем, совсем едва заметной. Он обернулся и посмотрел на Оленьку, не в силах скрыть своего удивления.

— Ну что-то они всё же там делают, — Юрий Алексеевич залпом осушил бокал, и его красная блестящая лысина, кажется, покраснела ещё больше.

— Юра, я тебя умоляю, — протянула Наталья Леонидовна. — Всё это мероприятие — чистый пиар, который Савельев делает руками своей дочери. Ольга!

Наталья Леонидовна строго посмотрела на свою дочь. Её худое, красивое и одновременно злое лицо покрыла тень недовольства.

— Ольга, — повторила она. — Я надеюсь, ты не собираешься участвовать в этом балагане?

— Вот ещё, — Оленька насмешливо дёрнула плечиком. — Зачем мне это надо?

Сашка опустил глаза. Про него опять забыли. Разговор завертелся вокруг Савельева, немного перепало и Нике — «удивительно некрасивой девочке» по словам Натальи Леонидовны, на которую вряд ли кто обратил бы внимание, не будь она дочерью Савельева, а вот когда под этим выскочкой трон наконец-то покачнётся, то…