Нарисую себе счастье - Красовская Марианна - Страница 8

– Казимир Федотович?

– Что?

– А почему вы сами не рисуете?

– Рисую, но скверно, – неожиданно признался мужчина. – У меня пальцы на руке поломанные.

Я невольно взглянула на его кисть. Да, я замечала, что она кривая, неправильная, но думала, что у многих мужчин такие руки. В конце концов, Долохов обычно не сидел без дела. То глину разгружал, то посуду в печь ставил, то за гончарный круг садился – когда показывал, какую форму хотел бы в кувшине увидеть. Я наблюдала за ним издалека всю первую неделю и неизменно восхищалась.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

И тревожилась. Не раз замечала, как он застывал, кривя губы и бледнея, и растирал грудь. Не зря, ой не зря доктор Пиляев к нему так часто ездит!

– Хорошо, – сдалась я. – Ничего у меня не выходит. Я уже неделю хлеб зазря ем. Гоните меня в шею. Ну, или отправьте в мастерскую.

– Ну уж дудки, – усмехнулся Хозяин. – И не таких выучивали. Думаешь, я так вот сразу горшки лепить научился? Когда пальцы заживать начали, я к гончарному делу вернулся по совету лекаря. Чтобы восстановить силу и гибкость. В детстве лепил что-то, потом забросил. А вот став старше, неожиданно увлекся.

– Сами, значит, горшки лепили? – повторила как ученая ворона я. – Какой вы молодец! И сколько вам лет было?

– Как и тебе – пятнадцать. Самое время начинать собственный путь.

– Вы поэтому меня на работу взяли? – сообразила я. – Решили, что я на вас похож?

– Нет, Маруш, совсем не поэтому, – усмехнулся Долохов и взъерошил мне кудри на затылке. – Рисуй давай, хватит болтать. Я пожалуй, съезжу на карьер, погляжу, как там дела.

Я лишь тоскливо вздохнула. И то сказать, в кабинете да в одиночестве работать куда приятнее, чем в пыльной мастерской. Тут и стол есть, и стулья, и бумаги сколько нужно. Краски, кисти, графитовые карандаши – все для меня принес Казимир Федотович, а сам он здесь редко появлялся. Разве что письма и счета на стол складывал, а потом домой их забирал. Не любил Долохов на месте сидеть, все время куда-то мчался.

Многое я б отдала, чтобы вместе с ним поехать. Страх как хотелось увидеть и реку, и как глину добывают. Да и просто – проехаться. Уж больно красиво стало вокруг. Листья желтые, небо голубое, простор да благодать. Художнику ведь вдохновение нужно, а его у матушки-природы проще всего найти. Но ведь пока я ничем Хозяина не порадовала, хоть и кормили меня исправно, и аванс уже истратила. Да и домой меня раньше других отпускали, чтобы я по темноте не возвращалась. Так что не ныть и страдать мне надобно, а дальше стараться.

– Маруш, а ты ведь грамотный? – заглянул в кабинет Хозяин, уже в суконной тужурке и фуражке с козырьком. – Писать быстро умеешь?

– Разумеется! – тут же подскочила я, с надеждой глядя на него.

– Со мной на карьер хочешь? Будешь мне секретарем. Вижу, что хочешь, – и Долохов как-то по-доброму усмехнулся. – Бери блокнот и карандаши, поехали.

У Казимира Федотовича была точно такая же бричка-эгоистка, как у мэтра Пиляева, я точно это знала. Верхом я не умела, а вот на бричке кататься – любо-дорого! С радостью я запрыгнула на потертое кожаное сиденье рядом с Хозяином и завертела головой. К речке, знамо, поедем. Где ж еще глину добывают?

Много земли у Долохова. Он – один из первых богачей на Юге. Сам всего добился, сам заработал. Прелюбопытнейший человек.

– На этом карьере белую глину добывают, – пояснял он мне по дороге. – Где река разливается, там красная. А выше можно и голубую найти, зеленую.

– Это где владения князя Озерова?

– Верно.

– А он глину не продает? Из белой глины тонкий фарфор делается? А из голубой какой?

– Тоже тонкий. Но при обжиге и голубая, и зеленая глина коричневой становится.

– Так неинтересно, – расстроилась я. – Нужно, чтобы голубой оставалась. А от чего цвет глины зависит?

– В красной окиси железа много. А в белой ее нет почти. Вот и вся разница.

– А зеленая с голубой?

– Окись меди. Есть еще черная глина, но в наших местах ее мало. А жаль, из нее чудные вазы лепить можно, если с белой смешивать.

– А вы сами придумали вот это все? Ну, сервизы и вазы?

Долохов покосился на меня с веселым недоумением и покачал головой.

– Маруш, так горшки испокон веков из глины делали, красками красили и в печи обжигали. Так же как и стекло на Севере варили, там пески тоньше. Я лишь придумал, как чашки да тарелки на пресс ставить. Так куда быстрее и дешевле производство. Да и то… на Севере сложные вазы и прочую стеклянную посуду давно делают с помощью пресс-форм.

Я нахмурилась. Почему-то мне хотелось, чтобы этот человек был самым настоящим магом, а не просто дельцом.

– О чем задумался?

– А вы – маг, Казимир Федотович?

– Маг. Элементалист.

– Как это?

– Могу материалы всякие соединять. Нагревать могу немного. А если инструмент подходящий найти, то и с металлами работать могу. Но мне металлы даются плохо, а вот пластичное что-то…

– Вроде глины?

– Да. Вот глина или стекло – это мне под силу.

– Стекло разве пластичное? – удивилась я. – Оно же хрупкое! Бьется?

– Если нагреть – его ножом резать можно. Эх, свожу тебя и на стекольный завод. Мне там мастера предлагают попробовать кубки разноцветные делать. Из голубого, желтого и лилового стекла.

Я слушала рассказ Долохова затаив дыхание. До чего ж умный мужчина! И в деле своем разбирается досконально! А уж когда мы на карьер приехали, и Хозяин сразу в ямы полез, я еще больше восхитилась. Не боится он испачкать ни руки, ни портки!

Сунулась было за ним, тут же увязла. Насилу ботинок вытащила из мокрой земли. Нет уж, я по травке похожу да по досочкам. Не для меня этакая грязь.

– Вы, черти, чего творите? – раздался из ямы рык Долохова. – Ослепли совсем? Здесь уж и глины-то не осталось, сплошной песок! Рыть вправо надобно!

– Так заливает, Казьмир Федотыч! Куда дальше-то? Берег оползать начинает.

– А доски вам на что? Крепите! А инженер где? Запиши-ка, Маруш – инженеру штраф! Недоследил! Эх, все самому нужно делать!

Вылез из ямы и дальше помчался. У меня через полчаса уж язык на плече был, а Долохов ничего, как мальчишка скакал с горящими глазами, только вдруг губу прикусил и начал грудь растирать.

– А ну, сударь, пожалуйте в бричку, – поспешила к Хозяину я, хватая его за рукав. – Сердце прихватило, да?

– Сейчас пройдет, – глухо пробормотал мужчина. – Не лезь под руку.

– Я на вас мэтру Пиляеву нажалуюсь.

– Нос не дорос. Вот что, малыш, в бричке под сидением фляга, принеси-ка ее.

Я побежала к нашему экипажу со всех ног. Разыскала флягу, вытащила пробку, понюхала – настой травяной, похожий на тот, что лекарь моей матушке выписал. Добре. Вернулась обратно и обомлела. Долохов курил! Да не трубку, а богомерзкие папиросы, что не так давно на Юге начали продавать. Помнится, матушка отца ругала, когда от него табаком пахло. Говорила, что вредна для легких эта забава.

– Казимир Федотович! – взвизгнула я. – Что вы творите?

– О, еще одна нянька. Молчи, щенок, мне так легче. Дай флягу.

Прислонившись к дощатой стене сарая для инструментов, он хлебнул травяного отвара и замолчал, тяжело дыша. Не больно-то ему папиросы помогали, как по мне.

– Править сможешь, Маруш? – наконец тихо спросил Казимир.

– Смогу, – смело соврала я. – Домой?

– Да. В усадьбу отвезешь меня. И за Пиляевым стоит послать. Ты записи вел?

– Вел, разумеется.

– Потом покажешь. Нет. Не нужно Пиляева. Мне легче уже.

Мужчина встряхнулся как пес, а скорее даже – как медведь. Оскалился, подергал себя за короткую бороду и отлепился от стенки. Кинул мне пустую флягу и довольно твердым шагом направился к рабочим.

(function(w, d, c, s, t){ w[c] = w[c] || []; w[c].push(function(){ gnezdo.create({ tizerId: 364031, containerId: 'containerId364031' }); }); })(window, document, 'gnezdoAsyncCallbacks');

Вот ведь упрямец!

Отдав последние распоряжения, Долохов залез в бричку и приказал:

– Поехали.

Правила я плохо, но Казимир заметил это не сразу. Только когда я заговорила укоризненно:

– Не нравитесь вы мне, Хозяин.

– Да что ты говоришь, Маруш! Какая трагедия!