Пария (ЛП) - Райан Энтони - Страница 66

– Искателей соберут, – сказал он. – И можете забрать любого, кому хватит дурости шагнуть вперёд. Впрочем, их придётся убеждать.

– Те, чьи сердца поистине с Ковенантом, – спокойно ответил просящий, – всегда откликнутся на призыв, сказанный капитан-причастником Эвадиной Курлайн.

От этого имени мой лоб озадаченно сморщился, настолько оно показалось знакомым. Эвадина Курлайн? Неужели та самая неразделённая любовь лорда Элдурма?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Эхо резких шагов Гилберта заставило меня поспешить к выходу, не обдумав вопрос до конца. Правильнее было бы отправиться домой и рассказать мой план Брюеру и Тории, но святилище мученика Атиля манило слишком сильно. У меня уже вошло в привычку проводить часы перед вечерним прошением, скорчившись в кусте ежевики, где я мог наблюдать за Эрчелом. Я смотрел, как он, подобно всем работникам, приобретает привычки и перенимает мелкие ритуалы, и в моей голове медленно складывались разные части плана. Подчинение, сокрытие и допрос человека в таком месте, как Каллинтор, были связаны с кучей проблем, часть из которых я уже решил, а часть – нет. Но, как я только что подслушал, утром случится то, что сильно отвлечёт внимание. Все взгляды будут прикованы к загадочной причастнице Эвадине, а не к маленькому дровянику неподалёку от восточной стены, который несколько искателей навещали более одного раза в неделю.

«Мне нужна верёвка», решил я, глядя, как Эрчел мотыжит землю на турнепсовом поле со всей энергией, какую только можно ожидать от человека, который и дня в своей жизни честно не трудился. Связать его будет нелегко, но я знал, что ещё труднее будет выбить из него правду. Не так-то просто отличить честность от обмана, когда перед тобой опытный лжец, который отчаянно хочет спасти свою шкуру. Декин всегда мог развязать язык жертве, просто нагнав на него страху, но у меня такого дара не было. Чтобы Эрчел рассказал мне правду, придётся долго и вдумчиво причинять боль, и, к своему удивлению, я понял, что эта перспектива меня не радует.

– Герта, – прошептал я, вглядываясь через колючки ежевики, и подкрепил решимость воспоминанием об её руке, выскользнувшей из моей, когда арбалетный болт пригвоздил её к стене. – Юстан, Конюх… Декин. И я. – Я наполнил голову образами позорного столба, боли и вони, криками толпы и жутким знанием, что всё это не сравнится с грядущими мучениями. – Ты всё мне расскажешь, Эрчел, – выдохнул я. – Или я скормлю тебе твои пальцы, один за другим.

Однако, как это часто бывало в нашей юности, Эрчел умудрился испортить мои тщательные планы своими мерзкими аппетитами. Я заметил, как с момента прибытия рос его интерес к Улыбчивой Эйн, как он следил за ней взглядом, пока она таскала туда-сюда корзины. В Каллинторе редко встретишь такую душу, как она – всегда такая светлая и бесхитростная. Сложно было себе представить, что она совершила хоть что-нибудь, отчего ей пришлось просить убежища в этих стенах, но всё же она жила здесь. По большей части люди относились к ней снисходительно и с симпатией, но дружбы особо не водили. Следует отметить, что Эйн не очень-то умела общаться, только хихикала, произносила непонятную чепуху и выкрикивала названия различных существ, навстречу которым мчалась, явно надеясь подружиться.

– Привет, госпожа Трясогузка! – крикнула она сейчас и махнула рукой птице. Та вспорхнула на заборный столб, после чего улетела, недовольно чирикая, когда Эйн подбежала поближе и оказалась в нескольких ярдах от того места, где Эрчел неохотно ковырял землю.

Я не слышал, что он ей сказал, но этого хватило, чтобы быстро её заинтересовать. Эрчел украдкой подобрался к ней, и она не попыталась благоразумно уйти. Мои уши уловили что-то про детёнышей, Эйн радостно рассмеялась и явно пришла в полный восторг, когда Эрчел поставил мотыгу к забору, осторожно огляделся, не заметил ли кто, а потом повёл её прочь.

«Иди домой», сказал я сам себе, глядя на быстро удаляющуюся пару. Эрчел вёл Эйн к загонам для скота, где хрюканье и визги свиней и гогот гусей скроют любую шумиху. «План хорош, а ты не знаешь эту девочку. Иди домой, расскажи Тории и Брюеру их роли, и дождись утра».

Когда я вылез из куста ежевики и повернулся к дому, в голове всплыло одно воспоминание: о том, как Эрчел принёс в лагерь кошку. Он нашёл её во время вылазки на разведку возле постоялого двора – жалобно мяукающий комок мокрой шерсти. В лагере он неделями кормил её и лечил, пока она не выздоровела и не превратилась в очень красивую лоснящуюся кошку. Однажды он отнёс её в лес, и звуки, которые он извлекал из несчастного животного, мучая её до смерти, мне так не удалось окончательно забыть. Это длилось так долго, что Декин в итоге приказал Тодману прикончить её, чтобы мы могли наконец поспать.

«Просто кошка. Просто безумная девчонка, которую ты не знаешь. Иди домой».

Несомненная правда. Так почему же мои ноги повернули в сторону загонов для скота? Зачем пошли туда, вдоль длинных теней под заходящим солнцем? Зачем было наклоняться и доставать маленький замотанный в тряпку ножик, стоило лишь увидеть, как Эрчел ведёт Эйн в старую кирпичную лачугу с полуобвалившейся крышей? На некоторые вопросы нам не найти ответа. Возможно, это уроки Сильды и долгие годы терпеливой опеки заронили крупицу совести в мою душу. Или это было что-то более глубокое и менее восхитительное?

Глядя, как Эрчел заводит свою жертву в ту лачугу, я понял, что он наверняка с той же осторожной тщательностью заранее присмотрел это местечко, с какой я присмотрел дровяник, в котором собирался выпытывать из него правду. Сильно ли отличался его голод от моего? Он в той же мере оставался рабом своей жестокости, в какой я – рабом свой мести. Чувство узнавания поднимало настолько неудобные вопросы, что становилось почти болезненным, а именно боль всегда провоцировала меня к насилию сильнее всего на свете.

Когда закрылась дверь лачуги, я поднялся из своего укрытия за свинарником. Пригнувшись, бросился к ней, врезался плечом в старые трухлявые доски и отпрянул, поскольку они не поддались. Дверь оказалась заперта. Звуки борьбы и приглушённый крик изнутри распалили мой гнев, и я снова бросился на дверь. Дерево треснуло, старые петли взвизгнули, но дверь не сдавалась. Услышав резкий мучительный вскрик изнутри, я отступил на шаг и несколько раз пнул по доскам, целясь в протестующие петли. На этот раз дверь поддалась и свалилась в сторону, а я ворвался в лачугу, тут же замер от ужаса, и у меня перехватило дух.

– Он плохой, – сказала Эйн. Её заляпанное кровью лицо нахмурилось, скорее от досады, чем от гнева. Она подняла что-то тёмное и влажное, с чего капали красные капли, и с любопытством наклонила голову. Тогда я заметил у её ног отброшенную корзину, а потом взгляд остановился на маленьком серпе в другой её руке – сталь блестела в тех местах, где не была покрыта кровью. – Мама объяснила, как поступать с плохими мужиками.

Справа от меня раздался высокий, пронзительный крик, я крутанулся с ножом наготове и увидел в углу Эрчела. Его лицо побелело от шока и боли, ноги скребли по полу, а руками он вцепился в тёмное пятно между ног. Звуки из его разинутого рта быстро теряли бездыханную пронзительность, и скоро переросли бы в крики во всё горло.

Я бросился к сбитой с петель, но всё ещё по большей части целой двери и, как мог, прикрыл ею вход, а потом подполз к Эрчелу и зажал ему ладонью рот, оставив нос открытым.

– Он сказал, что тут лисятки, – продолжала Эйн весёлым, беззаботным голосом, разительно отличавшимся от тяжёлых хрипов, которые я удерживал во рту Эрчела. – Сказал, он думал, что их мама убежала и бросила их, и, может, я стану их мамой. Маленькие комочки рыжей шерсти, сказал он. – Потом в её голос закралась обиженная нотка. – Это оказалось неправдой. Он плохой.

(function(w, d, c, s, t){ w[c] = w[c] || []; w[c].push(function(){ gnezdo.create({ tizerId: 364031, containerId: 'containerId364031' }); }); })(window, document, 'gnezdoAsyncCallbacks');

– Да, Эйн, – согласился я, поставив колено на грудь Эрчелу, когда тот попробовал встать. Его переполняла сила повергнутой в ужас души, и нелегко оказалось заставить его лечь, но потеря такого количества крови неизбежно быстро пересилила его панику. – Он плохой.