Хозяин теней. 3 (СИ) - Демина Карина - Страница 42

— Не, уже замолкла. Она заорала и всё, снова в никакую. До сих пор лежит… и ты тоже кричал. И я, наверное… не знаю… я отошёл… ну, надолго или нет, того не знаю. Просто вот было, а потом бах и на полу лежу, мордою вниз.

Значит, светом всё-таки прошибло.

— Метелька, как они?

— Ну… — Метелька вздохнул. — Вроде… дышат… только…

Я заставил себя перевернуться на бок.

— Не думай, Сав! Я всех напоил. И уложил. Вон. Одеяльца подстелил. Я ж не дурак какой. Раз дышат, стало быть, очухаются. Когда-нибудь.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Хорошо бы.

— Помоги.

Он молча подставил плечо. Голова… держится. Что уже само по себе хорошо.

— На, — Метелька протянул тряпицу. — У тебя кровь вон идёт.

Льётся. Ручейками. Ничего. Польётся и перестанет. А я пока вот… пока… надо доползти. Тут и ползти-то нечего, но руки трясутся, и тело, что из желе сделано. Но я тянусь.

Таня.

И вправду лежит. Руки…

— Я подумал, что нехорошо, ну, чтоб голые, — бормочет Метелька, — и пока она так, то нашёл там амулетика…

Тимоха принёс?

— Сунул. Правда, он как-то от слабо совсем… не заросло ничего.

Это потому что ожоги глубокие. С такими серьёзный целитель работать должен. А может, и свет этот разрядил. Или тьма. Или оба разом.

— Я сверху мазью помазал. Целебною. Бинтов не было, но рубашки нашлись. Я одну порвал, намотал вот, как уж получилось. Но хорошо, что она спит. Ожоги — это больно.

Спит ли?

Лежит прямо, на спине. Метелька укрыл одеялом, руки наверх положивши. Платье снимать не стал, и теперь под кружевом манжет начинались повязки.

— Ну и замотал, чтоб никакая дрянь не села.

— Спасибо.

Лицо у Татьяны бледное неживое, только вот дышит она громко.

Тимоха?

С виду никаких повреждений нет, разве что пара царапин. И дыхание ровное. Но в себя не приходит. Я толкнул его раз, другой. По щекам похлопал.

— Я и водой полил. Чутка, — признался Метелька. — Ни в какую… может, не отошёл ещё?

Может.

А вот гостя нашего Метелька скрутил. И положил в стороночке, у самого выхода. Точнее там, где выход был. Руки стянул за спиной, но сверху заботливо бросил одеяло.

— Я так, на всякий случай. А то мало ли чего, — сказал Метелько, плечами пожимая.

Правильно.

Мало ли. То, что я знаю, что Михаил не при чём и вообще дорогой потерянный родственник, это одно. А вот что в его башку узкоглазую втемяшится — поди догадайся.

Хуже всего было с дедом.

Он дышал.

Но как-то… слабо? Редко? Сипло? И рот приоткрылся, выпуская нить слюны. И я вдруг понял, что это — не случайность, что…

— Артефакты есть ещё? — голос мой звучал почти нормально, сипло, как надорванный.

— Есть. Ещё три, но… они слабые совсем.

Зеленые искры заплясали над головой деда и впитались-таки в кожу. Хорошо. Ещё один активировать? Или Татьяне, когда очнётся, будет нужнее? Амулеты слабые, но…

Выбирать?

Как можно выбрать?

Веки деда дрогнули. Живой. Значит, живой…

— Метелька, воды!

Повторять не пришлось. Поил я аккуратно. Даже треклятая боль отступила. Ухала там, в затылке где-то, ну и ладно. Главное, что дед меня видел. Узнавал?

Понимал?

— Это я, Савелий. Савка. Помните?

— Т-ты…

— Таня тоже здесь. Жива. Руки обожгло, но это мы поправим. Выберемся, найдём целителя. Хороший целитель разом всё вернет, как было. И Тимоха тут. Пока в отключке, но тоже живой. Меня просто задело меньше.

— Т-тень. С-слабая.

— Ага. И был далеко. Туда не дошибло. Я… тут, в общем… такое дело. Ты только не нервничай, ладно? Я…

Я молча показал клинок.

И клянусь, дед выдохнул с облегчением.

— Г-ври.

Говорю. Рассказываю. Путано. Спешно. То сбиваясь, то ударяясь в какое-то вот, но рассказываю. А дед прикрыл глаза и слушает.

И Метелька слушает. Сел рядышком, дышать и то боится, но слушает.

— Как-то вот так… — я снова даю напиться. Не нравится мне, как выглядит дед. И даже не в бледности дело, но в том, как резко запали щёки его, как провалились глазные яблоки, как изменилось само лицо, будто тень на него легла.

Но лилиями не пахло.

Это хорошо.

Это… наверное, хорошо?

— Мишка, значит… с-славный п-парень, — чуть запинаясь, произнёс дед. — Т-тоже Громов, значит?

— Громов, Громов… В теории. И его вытащил. Лежит вон. Убивать не стану. Ну, пока сам не нарвётся.

— П-поговори…

— Поговорю.

— Сесть.

— Тебе бы лежать.

Он криво усмехнулся.

— Поздно. Н-належался… а до меня слухи доходили. П-про Василя. Не верил. Если б сказал… если б хоть намёком… Неужто… н-не понял бы.

Я помог деду сесть.

И опереться на сундук.

— Тут еда есть. И вода… артефакты вот… кажись, всё или почти.

— Слабые. Плохо заряд держат, — он поднял руку и потёр грудь. — Дымка… ушла.

Я чуть не ляпнул. А потом понял. Не в том смысле, что побегать, а в том, о котором и думать не хочется.

— Не трать. Тане нужней… хоть какое облегчение. А мне без толку. Так на Т-танечку смотрел… я и… а они, выходят, родные.

— Выходят. Ну, если этим верить.

— П-почему он не сказал?

Это дед у меня спрашивает? У меня этих «почему» — пора в отдельную книгу записывать, чтоб чего не забыть ненароком.

— Что до свадьбы не утерпели… дело молодое. Случается. Договор был? Нехорошо, но… разошлись бы. Да, некрасиво, только… все люди. Поняли бы. Да и мы-то… мы бы не обидели… сумели б как-то разобраться, а он промолчал.

— Может, не знал?

Заступаться за папеньку категорически не хочется. Чем больше о нём узнаю, тем большим дерьмом он кажется. Но тут не в нём дело. Дед его любит.

— С-сперва-то… но п-потом?

— Так, женился?

— От того разговора с Воротынцевыми и до свадьбы больше года минуло… тут всяко… можно было…

Ну да, полтора дитяти выродить. Сказать, что его в известность не поставили? Вряд ли. Скорее уж положить было папеньке и на предыдущую невесту, и на нынешнюю, и на всех детишек оптом.

— А выходит, что мой внук так вот… ещё один. Г-громовы кровью не разбрасываются.

Внук лежал тихонечко, на боку. Признаков жизни не подавал, но и покойником не казался, что в нынешних условиях достижение.

— Т-танечка огорчится. Он ей глянулся.

Думаю, поводов для огорчения у Танечки найдётся и помимо жениха. Главное, чтоб жива осталась. А с остальным разберемся.

— Из-за чего погиб Илья Воротынцев?

Дед медленно повернул голову.

А Метелька молодец. Присел у стены, прижался и делает вид, будто его нет. Жаль, не ясно, что с Еремеем, но… тут уж вариантов немного. И в большинстве своём мне не нравятся.

Кто-то ехал.

Кто-то кого-то встречал. И ехали ведь не праздновать, так что… шестеро против пары десятков — это только в кино красиво. А на деле — приговор. Надеюсь, у Еремея хватило мозгов в схватку не вступать. Тогда, глядишь, и выжил бы.

— Не знаю, — дед выдохнул, но ответил. — Это уже потом… после ссоры с ними. Я и не думал, что они продолжают переписываться. Потом… встречались. Я не следил за Воротынцевыми.

А зря.

Очень и очень зря.

— Объявление было. В г-газете. Скоро…п-постижная смерть. Сожаления выражал, это помню. А что да как… Василь на похороны не поехал.

А вот это уже показательно.

Не захотел? Или понимал, что ему там будут не рады?

— Деда… а что нам теперь делать?

Задаю вопрос, который меня сильнее прочих волнует. И по выражению лица понимаю: ответа нет.

— Там… снаружи… рвануло крепко. Вряд ли что уцелело… ну, физически, может, и уцелело, но соваться туда… себе дороже.

— Уходить, — дед сжимает руку. — Прятаться. Обвинят нас, тут и гадать нечего. В-воротынцевы в нападении. Синод… свет останется, но это тоже по-всякому повернуть можно. Разбирательство будет. Но тут уж, кто бы за этим ни стоял, постараются, чтоб вы до его конца не дожили. А стоят высоко…

(function(w, d, c, s, t){ w[c] = w[c] || []; w[c].push(function(){ gnezdo.create({ tizerId: 364031, containerId: 'containerId364031' }); }); })(window, document, 'gnezdoAsyncCallbacks');

Вот тут наши мысли всецело совпадают.

Только вот куда уходить-то?

И он, как я вижу, сам не знает. Некуда идти… просто вот некуда и всё.