Штандарт - Лернет-Холения Александр - Страница 48

За исключением самого императора… Два года спустя он написал письмо фельдмаршалу Кевессу, которое я помню наизусть.

Я вспоминал его в часы глубочайшей депрессии. Звучало письмо так:

Но, конечно, это было уже слишком поздно.

13

Когда я пришел домой и Антон открыл мне дверь, он тут же попытался вместо приветствия обвинить меня в том, что я оставил его в полной неизвестности. Реза, по его словам, спрашивала обо мне. Но чем дольше он говорил, тем сильнее выражение моего лица заставляло его умолкать. Он покачал головой, а я прошел в свою комнату.

Старик прибрался в доме. Кренневиль все еще не вернулся. Я лег в чем был на кровать и уставился в потолок.

Через некоторое время раздался звонок в дверь. Я слышал, как кто-то вошел в прихожую и минуту или две разговаривал с Антоном. Сразу после этого он впустил ко мне Резу.

Я лежал так еще мгновение, затем встал и пошел ей навстречу. На ней была бобровая шубка и маленькая шапочка. Мы посмотрели друг на друга. Я сказал:

— Боттенлаубен мертв.

— Я знаю, — сказала она, глядя в пол. — Антон сказал мне. Мне его очень жаль.

Некоторое время мы не смотрели друг на друга. Затем она взглянула на меня и спросила:

— Где ты был? Почему ты не пришел ко мне?

— Я должен был, — ответил я, — кое-что сделать. Но на самом деле мне здесь больше нечего делать. Я хочу завтра поехать на могилу Боттенлаубена.

Она промолчала, затем спросила:

— Разве ты не хочешь прийти к нам?

— Прости меня, — сказал я, вместо того, чтобы ответить на ее вопрос, — прости, что не предложил сразу, присаживайся.

Она коротко кивнула, но не села.

— Твои родители знают, — спросил я, — что ты здесь?

— Нет, — ответила она. — Но я думаю, они будут рады тебя видеть. Разве ты не хочешь сегодня выпить с нами чаю? Будет несколько человек, ты можешь с ними поговорить… и тебе не придется много разговаривать со мной. Я… я пришла только потому, что к нам приходил Антон и спрашивал о тебе. Я просто хотела узнать, вернулся ли ты. Иначе я бы вообще не пришла. Потому что ты так давно не давал мне на это права. Ты меня больше не целуешь… Я очень несчастна. Мне кажется, что ты больше не думаешь обо мне, и всякий раз, когда мы снова встречаемся, ты смотришь на меня как на незнакомого человека. Что я сделала, что ты меня больше не любишь? Почему ты сначала притворился, что любишь меня, а потом, когда я влюбилась в тебя, не хочешь ничего обо мне знать? Почему ты зашел так далеко, что смог делать со мной все, что хотел, а потом притворился, что больше меня не знаешь? Ты заставил меня тебя ждать, а сам не пришел! Чего ты добиваешься, мучая меня? Как ты мог внезапно забыть все, что говорил мне о любви? Зачем ты все это делаешь, Боже мой, зачем? Я, — воскликнула она, — тоже хотела бы забыть тебя, но не могу! С моей стороны может быть совершенно неправильно говорить тебе это, я знаю, что тебе это безразлично, и теперь ты можешь даже ненавидеть меня, но я ничего не могу с собой поделать, я люблю тебя!

Она кричала, как человек, который потерял власть над собой, потом она уронила руки, снова подняла, снова опустила. И не двигалась с места. Я смотрел на нее и сам не понимал, как я мог стать так равнодушен к этой ослепительно красивой девушке. Но теперь это было так. В следующее мгновение я забыл большую часть того, что происходило, я чувствовал, что меня здесь вообще нет, я все еще был где-то и продолжал разговор, начатый несколько дней назад с людьми, которых больше не было в живых. О Резе я понимал только, что она все еще очень далека от меня, что мне каждый вечер нужно скакать к ней, а ночью, на улице за Конаком ждут мои лошади, а потом ехать обратно — туда, где днем меня ждут Боттенлаубен и Аншютц. Что здесь делала Реза?

— Послушай, — наконец сказал я с усилием, — если ты рассказала обо мне своим родителям… то теперь они знают, что мы вернулись вместе, и Антон был у вас дважды… То есть мне крайне неудобно, если ты думаешь, что я был груб или что у меня есть причина скрываться. Я приду к вам. Вы будете, ты говоришь, пить чай? Иди домой, я последую за тобой. Прости, если ты чувствуешь, что я больше не тот, кем должен быть для тебя, но я не могу тебе всего объяснить сейчас, я думаю, вообще не смогу объяснить, я, конечно, попытаюсь, но ты не поймешь…

— Я не хочу понимать! — воскликнула она. — Ты можешь объяснять мне это еще десять раз, еще сто раз, и я все равно не пойму. Я даже не хочу этого слышать! В конце концов, я всего лишь женщина. Об этом ты все время забывал…

Она так изменилась, что я посмотрел на нее с тревогой. В ее глазах горело негодование. На самом деле потребовалась эта вспышка, чтобы заставить меня понять, что у нас с ней много общего.

— Так что же ты хочешь, — наконец спросил я, глядя в пол, — чтобы я сказал? Я не могу сказать ничего больше.

— Я хочу услышать от тебя, — воскликнула она, — что мне нужно уйти и больше не приходить к тебе. Потому что тогда я больше не приду!

— Я не хочу тебя терять, — пробормотал я. — Дай мне время!

— Время? Зачем?

— Не знаю… Но я чувствую, что нахожусь в таком состоянии, что не могу ответить на вопрос даже самому себе… Я чего-то жду… но не знаю, чего именно. Ничего не кончено…

— Отнюдь! Все кончено. Что может такого случиться, чтобы ты вернулся ко мне?!

— Я ничего не могу сделать, — сказал я, — кроме как снова попросить тебя проявить немного терпения… Прости меня, если я тебя обидел, хорошо? Если ты думаешь, что я что-то пропустил, возможно, что я все пропустил… и боюсь, что никогда не смогу это исправить… но я ничего не могу с собой поделать…

Я замолчал, а она смотрела на меня с болью в глазах. Я ожидал, что она скажет что-нибудь еще. Она шевелила губами, но ничего не смогла произнести.

— Реза… — сказал я и хотел подойти к ней, но она покачала головой.

— Определенно нет оправдания тому, — сказал я, — что я не видел тебя с тех пор, как вернулся…

Она сказала, но это больше было похоже на чтение по губам:

— Тебе не нужно больше приходить, если ты не хочешь.

— Конечно, хочу, — сказал я.

Она молчала.

— Правда? — наконец спросила она.

— Конечно, — ответил я и с этими словами притянул ее к себе и поцеловал, и на мгновение ощутил биение ее сердца своей грудью — там, где я прятал штандарт.