Штандарт - Лернет-Холения Александр - Страница 37

— Возможно, мне не следовало этого делать, — сказала она.

— Почему нет?

— Он же мертв.

— Аншютц, — сказал я, — тоже мертв.

Она поколебалась, затем прошептала:

— Но это же не из-за того, что я сделала…

— Что сделала? Что позволила поцеловать себя?

— …Да.

— Это было очень умно с твоей стороны. Он даже не заметил, что мы вошли.

— А что, если бы вы не вошли? Что мне тогда пришлось бы делать? Он становился все более навязчивым. Я не знала, придете ли вы. Я знала только, что ты все видишь. Подумай я больше, то не стала бы так поступать.

— О чем ты?

— О том, что он мог бы сделать.

— Я тебя не понимаю. Он ничего бы тебе не сделал, — сказал я, — …иначе бы…

— Что?

— Я бы вошел в комнату, и ничего бы не случилось.

— Ты? Уже случилось гораздо больше! Потому что теперь он мертв! Вы смотрели, как я делаю так, чтобы он ничего не заметил. А вы вошли и застрелили его… Ты мог бы приказать мне стать его любовницей, чтобы вы могли сбежать. Я бы сделала это для тебя. Но это из-за меня вы смогли его убить. А ты говоришь мне, что ничего не произошло. Случилось гораздо больше, чем если бы я пожертвовала собой ради тебя! То, что он мертв, — это гораздо больше, чем то, что я для тебя сделала. А ты смотрел на меня.

Она говорила все громче, ее голос переходил в крик.

— Говори тише, — сказал я.

Боттенлаубен и Антон шикали на нас.

— Я действительно не понимаю тебя, — прошептал я.

— Да, ты меня не понимаешь. Ты смотришь, как кто-то другой целует меня, говоришь мне, что все хорошо, но сам меня не целуешь. Отталкиваешь мои руки, когда я пытаюсь обнять тебя. Несколько дней я не знала, где ты и встретимся ли мы когда-нибудь снова…

— Реза, я не хотел тебя обидеть, но обстоятельства действительно были такие, что я не мог уделить тебе внимание.

Я притянул ее к себе, она обняла меня за плечи и поцеловала в губы. Я чувствовал слезы на ее щеках, она целовала меня резко и страстно. На мгновение, поскольку Боттенлаубен и Антон сидели рядом, мне захотелось убрать ее руки со своих плеч, но она не отпускала меня в темноте. Я вытер ей слезы и поцеловал, она снова взяла меня за руки и прижалась ко мне.

Мы сидели так долго, но больше не разговаривали. Несколько раз было слышно, как люди проходят по комнатам наверху; двери в отопительный коридор, вероятно, остались открытыми, потому что мы слышали шаги здесь, внизу. Я сидел и думал, сможем ли мы когда-нибудь выбраться незамеченными. Я думал о смерти Аншютца и о том, сколько человек в полку погибло и что полковник мертв, и Чарторыйский, и Брёле, и Хайстер, Кёметтер фон Трубейн и лейтенант Фабер; а остальные в плену. Мазепа был мертв, и Фаза тоже мертва. Они теперь плыли по реке, и сотни мертвых лошадей плыли вместе с ними. Чарбинский, должно быть, попал в плен, и Кляйн, и Салаи, и все мятежники. Мы остались одни. Мы и не были частью этого полка. Боттенлаубен — немец, а Антон и я из других драгун. При этом штандарт полка эрцгерцогини Марии-Изабеллы перешел к нам.

Я представлял себе эрцгерцогиню юной девушкой, которая жила очень давно и носила платье цвета слоновой кости с розовыми бантами; я видел ее перед собой: она стоит перед сверкающими белыми всадниками в черных доспехах с красными кожаными и бархатными ремнями, перед корнетами, такими же молодыми. Она передает им штандарт. Император стоит рядом и улыбается ей, небо становится нежно-голубым, и по нему проносятся маленькие облачка. Штандарт эскадрона, ставший впоследствии знаменем всего полка, был тогда тоже совсем юным, он еще не видел крови, его золотая вышивка блестела и волновалась на майском ветру. Я потянулся было за парчой, спрятанной под рубашкой, но тогда мне бы пришлось отпустить руки Резы, а я не хотел. Ей было бы больно…

Наконец Боттенлаубен чиркнул спичкой и посмотрел на часы. Было уже десять, и он прошептал мне, что пора попробовать открыть решетку. Очень осторожно мы подняли ковер и выглянули в кладовую. Мы никого не увидели. Нам необходимо было выломать эту решетку. Мы выбрали две крепкие кочерги и вернулись за ковер.

Итак, мы отступили за ковер. И уже собрались приступить к делу, как мне пришло в голову, что англичане, поскольку они не поняли, куда мы делись, могли выставить охрану и приказать ей соблюдать тишину, чтобы ввести нас в заблуждение. Я предложил проверить, и Боттенлаубен согласился.

Я уронил на пол железку. Она с лязгом ударилась об камень и заскакала вниз по ступенькам. Мы слушали, затаив дыхание. Если бы посты имелись, они бы себя выдали. Но было тихо. Мы наконец взялись за работу. Пока Боттенлаубен и Антон упирались в верхнюю часть решетки, чтобы хоть немного ее отогнуть, я просунул крюк кочерги между решеткой и рамой и отжал его как можно сильнее к замку. Затем мы протолкнули вторую кочергу и попытались отжать замок с другой стороны. Теперь над и под замком у каждого из нас было по рычагу, и мы поднажали. В конце концов, замок сломался. Мы изо всех сил давили на крюки, но дверь не двигалась с места. Напротив, крюки начали гнуться. Пришлось их вытащить, разогнуть и снова засунуть обратно. Раствор стены начал осыпаться, но решетка не поддавалась.

Мы бились почти четверть часа, все взмокли отчасти от напряжения, отчасти оттого, что всё больше боялись, что у нас ничего не выйдет. Время от времени мы прислушивались, затем возобновляли свои усилия. Наконец засов сломался, прутья заскрипели на ржавых петлях. Решетка подпрыгнула и открылась.

Пару минут мы стояли неподвижно, затем осторожно вошли в подвал. Вниз вели ступенек десять или двенадцать, с каждым шагом со ступеней сыпалась каменная крошка. Мы зажгли спичку и огляделись. Подвал был узким, с высоким сводом, похож на шахту, и повсюду валялся щебень. В спертом воздухе спичка горела тусклым красноватым светом, словно в пылевом облаке, и мы увидели, что стены подвала состоят из мелких кирпичей необычной формы, напоминающих пирожки, какого-то грязно-зеленого цвета. Верх свода терялся в темноте. В одном месте кладка пола переходила в стену, в которой имелся небольшой лаз. Судя по всему, когда-то это была дверь, позднее заваленная землей. Мы пробили верх и пролезли через получившийся проем. Вокруг нас на пол сыпалась щебенка.

Мы оказались в другом подвале, довольно большом, но с низким потолком. Щебня на полу не было, но он был покрыт толстым грязно-серым слоем песка или пыли, такой мелкой, что она едва ощущалась ногами. Кирпичи в стенах были той же странной формы. Мы решили, что эти подвалы вряд ли могут быть подвалами дворца. Они были слишком древние и, вероятно, относились к старому турецкому городу, на развалинах которого был построен новый.

В углу подвала мы увидели несколько неотесанных больших и маленьких глыб того же зеленоватого камня, что мы видели в стенах. Но в общем здесь было пусто. Формой подвал был не прямоугольный, скорее трапециевидный, а слева виднелся еще один проем — узкий, но достаточно высокий, чтобы через него можно было пройти. Более того, проем, похоже, был сделан не одновременно с подвалом, а пробит в уже готовой стене позже. Края его были зазубрены, у входа лежала куча битого кирпича и земли, а пол был выложен кирпичом. Этот проход, похоже, проделали не так давно. Он был около десяти шагов в длину, и чуть дальше внутри него мы увидели конструкцию из бревен и балок, которая, очевидно, служила опорой для грунта сверху.

Мы оказались в третьем подвале, края которого терялись в темноте. Мы рассчитывали, что уже скоро выберемся наружу, но нас постигло разочарование. Повернув налево, примерно через пятнадцать шагов мы обнаружили, что путь упирается в стену. Мы вернулись и увидели два дверных проема на другой стороне. Оба они, в свою очередь, вели в другие подвалы. Там мы снова не смогли обнаружить никаких признаков выхода. В стенах открывались все новые и новые проходы, которые вели в новые подвалы.

Мы посмотрели друг на друга. Спичка погасла, мы вновь оказались в кромешной темноте. Возникло опасение, что мы истратим их все раньше времени. Путь в верхний мир требовал больше сил, чем мы предполагали.