Нарисую себе счастье (СИ) - Красовская Марианна - Страница 21

Я вскочила, намереваясь наподдать ему как следует, но матушка меня остановила неожиданно властным жестом.

— Я с ним поговорю. Отдыхай.

Ушла. Загрохотала чем-то в сенях. Зашуршала в кухне. Забремчала в кладовой.

Спустя час братец заглянул в комнату и, не глядя на меня, буркнул:

— Мы готовые, можно ехать.

Вот как? Быстро же они.

Вещей было мало. Небольшие узлы с тряпками, матушкин рукодельный сундучок да отцовские инструменты.

— Все?

— А что нам еще брать? — грустно спросила мать. — Рваные юбки? Битые горшки? Кому наше старье нужно в большой усадьбе?

Я заглянула в узел с вещами, фыркнула и вернулась в опустевший дом. Достала из шкафа свои старые рисунки, про которые никто не вспомнил. Подержала в руках и положила обратно. Не нужно. Нарисую новые, еще лучше. А вот что я заберу, так это пыльную скатерть, полотенца и наволочки, матушкой вышитые. Да, пожелтевшие, с пятнами, но такие красивые! Может, Устина поможет отстирать. Или… в прачечную самую лучшую отвезу.

— Да зачем ты эту ветошь принесла, — ахнула мать, с трудом разглядев, что у меня в руках. — Сжечь давно пора!

— Мне надо, — отрезала я, помогая ей подняться в карету.

— Надобно с соседями проститься.

— Не надобно.

— Обидятся ведь.

— Их проблемы. Ермол, едем.

И откуда только во мне столько гонору? Но соседей наших я вправду не любила. Когда отец умер, никто нам не помог, не поддержал. Когда мать болела, деревенские лишь спрашивали, не померла ли она. И любопытствовали, уедем мы обратно в город или нет, а то Ждан Хромой избу не строит, хочет нашу занять. Надо думать, теперь займет. Но документы на дом у матери в шкатулке, я видела. Как займет, так и прочь уйдет, если понадобится. Надеюсь, что я сюда не вернусь.

Уже на полпути я обнаружила две вещи. Во-первых, я забыла шляпку. Темно-зеленую, с петушиным пером. Возвращаться за ней бессмысленно, ее уже утащили, не найдем. А во-вторых, под скамейкою обнаружилась кошка. Одна из соседских мышеловок. Спряталась, хитрюга, и молчала, пока мы уже далече не отъехали. Красивая, кстати, кошка. Молодая, гладкая. Сама белая, а пятна рыжие и серые. Мы долго не могли понять, откуда слышно мяуканье, а когда обнаружили внезапного пассажира, даже растерялись.

— Выбросим в поле, — сказал Ермол. — Кошки — животные умные. Найдет дорогу домой как-нибудь. Или не найдет.

— Пропадет! — возразила мать. — Хорошая кошка, ласковая. Я ее часто кормила.

— Выкиньте и дело с концом, — буркнул Ильян. — Что, у Долохова своих кошек нет?

— Нет, — подумав, сказала я. — Не видела. Так ведь, Ермол?

— Нету. Ни кошек, ни собак, — подтвердил кучер. — Это потому, что Оленька Федотовна от животных чихает и плачет.

— А Казимир?

— А он любит зверей. У него пес был… Пришлось его отдать Озеровым.

— А теперь и кошка будет, — решила я. — Надеюсь, не откажет.

Я видела, как мать вцепилась в несчастного зверька. Как заблестели ее глаза. Как на губах расцвела неуверенная улыбка… Кошка так кошка, я люблю кошек. А все маме не так одиноко по началу будет.

— Так мы скажем, что это ваша кошка, — хмыкнул Ермол. — Имя только придумайте.

Совет был хорош. Всю дорогу спорили и перебирали имена.

— Мышка! — наконец, решила мать.

— Но она же кошка…

— Поэтому и будет Мышкой.

Я вздохнула. А ведь отец говорил, что я вся в мать уродилась. Неужели я такая же блаженная?

Глава 16. Знакомство

Казимир встречал нас на крыльце, как и положено радушному хозяину. Приоделся по такому случаю в светлые шерстяные брюки, белую рубашку и парчовый жилет. Надо же, я и не знала, что он бывает таким вот строгим и важным!

Подал руку, помогая выйти мне из кареты. Оглядел с ног до головы, но отсутствие шляпки никак не прокомментировал. Потом и матушку мою поддержал.

— Позвольте представиться, Казимир Долохов. Зовите меня просто по имени. Признаться, я думал, что вы старше.

Матушка подслеповато прищурилась и вдруг улыбнулась, а я, давно не видевшая ее при свете дня да в добром настроении, удивилась. Почему я не замечала, что она выглядит так свежо?

— Голубчик Казимир, это все деревенский воздух. Я долго болела, но теперь иду на поправку, и мне приятны ваши добрые слова, хоть они и несколько приукрашивают действительность.

И снова я покачала головою: вон она как умеет, оказывается. А и верно, матушка была женщиной тонкого воспитания. С раннего детства в нашем доме пользовались салфетками, вилками и ножами, на столе всегда лежала свежая скатерть, а в кармане — белоснежные носовые платки. Это уже потом, в деревне, мы с братом позабыли о манерах.

— Матушка моя, Шелена Григорьевна, — представила я родительницу. — А это брат Ильян.

— Зрасти.

В голосе Ильяна никакого уважения не ощущалось.

— А это… — с тихим восхищение выдохнул Казимир. — Еще один гость?

И подхватил на руки изящно выпрыгнувшую из кареты кошку.

— Ага. Наша кошка по имени Мышка.

— Видимо, ты имя придумывала?

— Нет, матушка.

— Забавно. В вашей семье все дамы — красавицы. Что же, прошу в дом. Госпожа Шелена, вам приготовлена спальня на втором этаже, но если вы пожелаете, можете выбрать любую комнату.

— Голубчик Казимир, а нет ли спальни внизу? — мать, цепко ухватившись за мой локоть, двигалась вполне уверенно. — Видите ли, я почти слепа, мне не хотелось бы нарушить покой вашего чудесного дома, оступившись на лестнице и сломав шею.

— Пока нет, любезная. Но потерпите, и я прикажу подготовить для вас южный флигель. Так и вправду будет удобнее, там есть даже свой выход в сад. Только во флигеле никто не живет давно, там пыльно и нужно менять постели.

— О, не стоит так утруждаться.

— Стоит, разумеется. Вы теперь полноценный член моей семьи. В вашем праве заниматься чем угодно. Если удобно вам на первом этаже жить, так оно и будет.

А Казимир умеет быть обходительным и властным одновременно! Я поймала себя на мысли, что восхищаюсь и любуюсь им.

— А мне комнаты не нужно, я на коврике возле дверей посплю, — пробурчал Ильян со злобным видом.

— Вот и прекрасно, меньше хлопот, — совершенно спокойно ответил Казимир.

У меня прям зачесалась рука, так хотелось влепить малолетнему нахалу подзатыльник, но я сдерживалась изо всех сил. Потом, наедине.

Долохов помог нам раздеться, забрал верхнюю одежду, предложил домашние туфли. Спустил наконец-то с рук кошку, в которую, как я полагала, вцепился, скорее, от некоего волнения, чем от любви к животным. Стряхнул с жилета шерсть, криво улыбнулся и предложил матушке руку.

— Прошу пообедать с дороги.

— Я не голоден, — снова влез Ильян.

— Воля твоя. Если проголодаешься до ужина, сходи сам на кухню. Пока можешь по дому прогуляться и присмотреть себе коврик.

Тут уж я захихикала. Славный ответ, мальчишке полезно будет знать, что с ним никто возиться не будет. Взрослый уже.

Словно важных гостей, нас усадили за стол в столовой. Устина расстаралась, наварила всякого. В основном полезного и не жирного, но все же безумно вкусного. И щей с грибами, и печеночного суфле, и паровых котлет под брусничным соусом, и рыбы запеченой. Про овощи всякие и говорить нечего. И посуду на стол самую лучшую выставили, и серебро столовое положили.

Я умела пользоваться всеми этими вилочками и ложечками, а для матушки даже с ослабевшими глазами не составляло никакого труда взяться за нужный прибор. Казимир наблюдал за этим с удовлетворением.

— Вижу, вы из хорошей семьи, Шелена Григорьевна. Если не секрет, кто ваши родители?

— Из обычной семьи, Казимир Федотович. Отец — большеградский торговец Серафим Лучевой. Матушка была швея.

— А Поликарп Лучевой вам не родственник?

— Брат мой младший. Знакомы с ним?

— Да. Славная лавка у него на Осенней улице. Не общаетесь с ним?

— Нет. Родители были против моего брака. Мы сильно поссорились.