"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 328

– Знаю я, жена, отчего в семье вашей нелады, – кивал старец Василий, – твой муж мечтает родить сына, чтобы ему передать имение и мастерскую, а ты принесла ему четвертую дочь…

От старости Василий совсем иссох, а к тому же жизнь, отданная на служение Господу, обходилась с ним без жалости. Сколько раз он бывал избит, подвергнут истязаниям, связан, заточен! Лишь чудом Господней милости можно было объяснить то, что каждый раз он оправлялся и сейчас, когда годы его перевалили за сотню, все еще оставался жив. Полвека назад ему переломали ребра, и он остался кривобоким. Облысевшая голова тряслась. Много раз перебитые пальцы не гнулись и почти не слушались, во рту совсем не осталось зубов – впрочем, старец ел мало, и то один хлеб с водой. Речь из его запавшего тонкогубого рта звучала столь тихо и невнятно, что хорошо ее разбирали только близкие – недавно умершая старица Феодора и Григорий, духовный сын Василия, да еще Константин Варвар, домохозяин.

– Но ведь… – заикнулась смущенная просительница.

Была это уже не молодая, когда-то миловидная, а теперь измученная работой женщина с худощавым лицом и длинным носом. В волнистой черной пряди возле лба, упавшей из-под мафория, белело несколько седых волосков. Чтобы разобрать тихие слова старца, она тянула шею и напряженно вслушивалась.

– Знаю, был у тебя и мальчик, но родился мертвым…

– Но однажды…

– Да, еще один родился живым, но умер в тот же день, даже не дождавшись святого крещения…

– Все правда, отче! – Клавдия, до того крепившаяся, болезненно скривила рот, из глаз потекли слезы. – И я знаю, откуда эта беда! Это все Леонила! Она ведьма! Она проклинает людей… Колдовством наводит болезни и бесплодие… она меня невзлюбила с того случая у цистерны, и всю жизнь меня преследует!

– Все по воле Божьей творится, и никакая злоба людская волю Божью не превозможет, – покачал головой старец. Его морщинистые руки и облысевшую голову покрывали бурые старческие пятна, но глаза под красными веками изливали ровные, ясные лучи. – Испытует нас Господь и бедами земными по милости своей торит нам путь в царствие небесное. Будем молиться, дочь! Нет такого зла, что одолело бы Господню милость. Посещай храм Богородицы Халкопратийской, что в вашем квартале, молись и проси ее помощи. Не пройдет и года, как в награду за благочестие твое и за любовь к Пресвятой Богородице даст тебе Бог не одного, а сразу двух мальчиков-близнецов и сохранит их здоровыми и невредимыми. И принесут сии чада тебе много радости, ибо будут благочестивы, добронравны и трудолюбивы. Один получит в наследство мастерскую отца и прославится меж людей благодаря своему искусству, а другой, освоив книжную премудрость, сделается иноком, а потом клириком, и сохранит его Господь.

– Спасибо тебе, отче! – Клавдия упала на колени и прижала к губам потрепанный край рубища, облачавшего святого старца.

Это было не утешение – утешений она наслушалась, – но истинное пророчество и твердое обещание. Блаженный муж по имени Василий уже много лет жил в Константинополе и был широко известен благодаря своей святой жизни, дару исцеления и прорицания. Знали его и в самой царской семье: августе Елене он пять лет назад предсказал рождение сына, который воцарится, достигнув совершеннолетия. Отец Елены, василевс Роман, тогда посмеялся, сказав, что теперь знает срок своей смерти, и внука нарек тоже Романом. Виделся с Василием и сам Роман август: призванный в царские палаты, Василий кротко укорял главу христианского мира в корыстолюбии и блудодействе, но Роман и принял укоры не менее кротко и пообещал исправить жизнь свою. Многие позавидовали бы такой близости к богохранимому царскому семейству, однако к мирским благам и мирской чести Василий был равнодушен. От золотых номисм, что дарила ему царица, он отказался, назвав золото тернием, кое неприятно держать в руках, и двери кельи его по-прежнему были открыты для любого недужного или бедняка, кто просил помощи, наставления и утешения.

«Иакова-медника жена просит сына, чтобы муж не пил… – зевая, записывал Федос, раб-писец, сидя за беленой стеной старцевой кельи. – Леонила – ведьма, может наводить порчу…»

Под хитро устроенным звуковым оконцем у него было оборудовано удобное место для письма: столик, восковые таблички – не тратить же пергамент для всей этой бабьей дури, – кувшин разведенного вина и миска с вялеными смоквами.

В Константинополь Василия принесло Господне чудо – в прямом смысле принесло, по волнам. Без малого пятьдесят лет назад патрикий Самон приказал сбросить Василия с плывущего корабля, но два дельфина вынесли его на берег в предместье Константинополя. Здесь он жил сперва в доме некоего Иоанна, но после смерти хозяина и его жены, уже успев немало прославиться, перешел на жительство к другому домохозяину. Вольноотпущенник Константин, родом из Колхиды, по прозвищу Варвар, в Василею Ромеон был привезен еще отроком. Магистр Валериан, его хозяин, через двадцать лет отпустил его на волю, даже дал средства завести торговлю. А уж когда Валериан стал эпархом Константинополя, при таком покровителе дела Константина пошли совсем хорошо.

Сейчас Коста Варвар – высокий, грузный мужчина – был уже немолод, седые пышные волосы и кудлатая борода с редкими проблесками изначального черного цвета торчали во все стороны, а широкое лицо с толстым, сильно загнутым книзу носом благодаря коровьему взгляду карих глаз имело туповатое выражение. Но он был не так уж глуп: ему хватало ума хорошо выполнять порученное дело, но не хватало бойкости, чтобы пытаться извлечь из него личную выгоду.

– Потом был Ананий, торговец зерном, просил молиться за сына Филарета, что вечно ссорится с матерью и бабкой, – старец посоветовал сына женить, – докладывал вечером, когда Василий удалился на молитву, хозяину писец Федос, поглядывая в таблички: за день у старца посетителей перебывало много. – Была Антония, вдова кентарха Павла, что погиб при Мелитене семь лет назад – сын у нее подрос, хочет поступить в тагму Схол, и покровитель там есть. Антония спрашивает, отпустить ли сына служить или тоже убьют…

Федос с усилием подавил зевок, крепко зажав рот ладонью.

– Да что ты все зеваешь? – с досадой одернул его Коста, который, глядя на это, сам с трудом удерживался от зевоты.

– Так целый день бормотание слушаю, да бабы причитают – оттого голова болит и в сон клонит, – жаловался Федос.

– А кувшин вина за день кто вытягивает – Георгий Писида?[154] Оттого у тебя и голова болит. Ну, что там еще?

– Был Трифон, винодел, просил молиться за него ради благополучной дороги, а то он боится плавать, а ему надо ехать на свои виноградники близ Ребы… А, это любопытно!

Федос, невысокий и смуглый, с большим носом армянин, еще молодой и бойкой повадки, стряхнул дрему и взглянул на хозяина: Коста и сам почти спал.

– Что? – очнулся тот, вздрогнув.

– Трифону старец ответил: ни виноградников, ни винограду не будет на Ребе и в Халкедоне по осени, ибо будет только пепел и прах. Не будет вина ни в Вифинии, ни в Пафлагонии, ни в Никомедии, а только пламень, плач и стоны. Не езди, стало быть.

– Отчего так? – Коста протер толстой рукой слипающиеся глаза.

– Сказал, налетят дикие скифы и порушат все, коли не покроет покровом своим Пресвятая Богородица.

– Скифы? – Коста вытаращил глаза. – Налетят на Халкедон и Никомедию?

– А еще всю Вифинию и Пафлагонию.

Коста поморгал. Федос ждал, ладонью заталкивая зевки обратно в утробу, но их там было столько, что один или другой постоянно прорывались наружу.

– На этом все, – намекнул он. – Дозволишь идти спать? Суров ты ко мне, добрый хозяин: даже рулевые на дромоне сменяют один другого, и только я сижу бессменно у источника мудрости…

Писец перекрестился.

– Ты знаешь что… – Коста задумчиво запустил толстые пальцы в бороду. – Ты спиши мне на пергамент этот кусок – про Ребу и скифов… И прочее. Все, что он сказал. И перечисли – Халкедон, Никомедия… В общем, все.