"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 128

– Да пусть ее леший берет! – выругался Ингвар. – И тебя вместе с нею!

Хлестнув коня, он помчался вдоль ряда дворов, спускаясь к Подолу.

Совсем недавно, казалось, он был почти пуст, а теперь на верхних уступах склона – нижний каждую весну заливался Днепром – теснились соломенные крыши. Внизу толпились у причалов всевозможные лодьи, от крупных торговых, вмещавших по два-три десятка человек, до простых рыбацких долбленок.

Мистина, ничуть не обиженный, со смехом поскакал за ним. Его вообще сложно было обидеть. «Я не обижаюсь, я сразу убиваю», – говорил он.

Мистина приходился родным сыном воеводе Свенгельду. Он был на пару лет старше Ингвара, они выросли вместе. Однако трудно было найти в дружине других двух столь же непохожих людей. И если из встречных один знал этих парней, а другой нет, то когда первый толкал другого локтем и говорил: «Смотри, княжич Ингорь едет!» – то другой, кланяясь, непременно смотрел на Мистину, едва замечая его спутника.

Мистина был на голову выше Ингоря (он вообще был самым высоким парнем в дружине), широк в плечах, с длинными руками и ногами. Длинные густые светло-русые волосы он расчесывал нечасто, а просто убирал назад и связывал в неровный хвост. Продолговатое лицо с довольно правильными грубоватыми чертами выдавало в нем уроженца Северных стран; дерзкие серые глаза придавали ему опасный вид. На людей он смотрел снисходительно-насмешливо, и хотя держался, как правило, дружелюбно и мог быть очень учтив, чувствовалось, что стать ему другом нелегко. Едва ли он хоть кого-нибудь на самом деле пускал в свое сердце; будучи всегда окружен людьми, он, казалось, вполне довольствуется дружбой с самим собой.

Умный, деловитый, толковый, распорядительный, притягательный и уверенный, он, несомненно, должен был далеко пойти.

Ингвар же рядом с ним почти терялся. Ниже ростом, хотя довольно коренастый и крепкий, с рыжеватыми волосами и неровно лежащей клочковатой юной бородкой, с грубоватым обыкновенным лицом, он по части вежества и красноречия сильно уступал сыну своего воспитателя. Хорошо он себя чувствовал только в походе или в гриде среди дружины. И впрямь казалось, что судьба совершила ошибку, именно ему позволив родиться в семье конунга. Не лишенный способностей, он почти не умел себя показать нигде, кроме как в схватке. Вот робким его никто бы не назвал: он был отважен, решителен, самолюбив, с детства привык к мысли, что должен защищать свои права и достоинство во враждебном окружении, и всегда готов был ринуться в драку.

Ничто не давалось ему легко, но зато он научился самому главному – упорству.

Мистина вскоре догнал его, они неспешно поехали рядом – мимо Подола, вдоль ручья.

Вдоль тропы теснились избушки и дворики за плетнями; собаки лаяли на двух всадников, припустил во все копытца поросенок, мальчишки бежали за конями, встречные кланялись. Двое отроков в замаранных серых рубашках тащили волокушу с глиной – накопали в овраге, где все жители брали глину для лепки посуды. За двориками вздымался поросший кустами крутой берег горы; построек на вершине отсюда не было видно.

А впереди расстилался Днепр, на котором даже крупные лодьи казались соринками. Он был одного цвета с небом и почти такой же ширины; взгляд невольно убегал вниз по течению, туда, где река и небеса сливались воедино.

Волхов, на котором Ингвар родился и провел раннее детство, тоже был священной рекой – он утекал на тот свет, и в тех краях это ощущалось очень ясно. У Волхова было свое небо, откуда он брал исток – серая, хмурая гладь озера Ильмень. На Волхове тоже случались ясные дни, когда вода его делалась насыщенно-синей, но и тогда не закрывал очей грозный бог Ящер, не смолкал едва слышный суровый шепот…

А Днепр тек в ярко-голубую вышину, обиталище солнечных богов. И ниоткуда, кроме как с киевских гор, это не было так хорошо видно!

Ингвар был уверен, что именно поэтому Олег Вещий выбрал сей городок, который в то время мало чем иным мог похвалиться. А вовсе не из-за греческих паволок, чудских куниц, баварской соли и угорских жеребцов.

– Я бы на твоем месте только об этом и думал, – добавил Мистина некоторое время спустя, будто их беседа и не прерывалась. – Все это, – он обвел плетью и причалы, и лодьи, и избушки среди зелени, – ну, пусть не все, но заметная доля, существует сейчас благодаря тебе, твоей отваге и удаче. И Олегу пришла пора с тобой поделиться.

– Я буду получать половину дани с уличей, – напомнил Ингвар.

– И половину отдавать нам с отцом! – оживленно подхватил Мистина. – А все почему? Потому что здесь князь – Олег, а ты… брат его жены. А был бы ты князь – и получал бы не половину дани, а всю.

– И твоя доля была бы вдвое больше.

– Это тоже важно! Но я забочусь о твоей чести.

– О своей позаботься. Как я буду править на Волхове и на нижнем Днепре одновременно? Портки треснут – туда-сюда шагать! Сколько мне крови попортит все это княжье по дороге, а то и сам Олег!

– А ты – ему! Если ты сядешь в уличах, им всем придется ходить в Миклагард мимо твоих земель. И кому они будут кланяться?

– Если я сяду там, отец решит, что я его предал. Что мне плевать на моих предков и их владения. А они за них столько раз кровь проливали.

– Тебе не плевать. Ты сделаешь свои владения такими огромными, что старый хрен Харальд Боезуб сам себя за задницу укусит от зависти!

– Кончай болтать! – с досадой одернул его Ингвар и снова послал коня вперед.

Если Ингвар был честолюбив лишь в глубине души, то у Мистины этого добра хватало на двоих.

Как и прежде, после возвращения из похода они жили в гриде на княжьем дворе, но столовались у Олега, на чем особенно настаивала Мальфрид. Олег Моровлянин занимал прежнее жилье Олега Вещего – не на Киевой горе (она же просто Гора), где ранее обитали князья Киевичи и теперь еще сидела исконная поляская знать, а на вершине правобережья Лыбеди, на круче, которая раньше звалась Лысой горой, а теперь – Олеговой.

Мальфрид встретила обоих парней приветливо, но во взглядах, которые она бросала на Ингвара, и сейчас еще читалось изумление.

За последние три года, что она его не видела, он из отрока стал мужчиной. Годы походов оставили на нем заметный след: на переносице появился шрам «галочкой», не посередине, а ближе к правой брови, концом рассекающий ее. Двух зубов спереди не хватало – сверху и снизу.

Казалось, Мальфрид всякий раз при взгляде на него спрашивает себя: неужели этот коренастый рыжеватый хирдман, просто одетый и молчаливый, и есть ее младший брат?

В далеком детстве она носила его на руках, но он покинул Волховец шестилетним мальчиком. Когда она сама приехала в Киев вместе с мужем, ему было одиннадцать, но тогда он еще не сильно переменился, лишь подрос чуть-чуть. В вышину он тянулся медленно, как это часто бывает с мальчиками, которых обгоняют порой даже младшие сестры. Но теперь он был одного роста с Мальфрид – высокой для женщины – и гораздо шире в плечах. Стройная, белокожая и светлобровая Мальфрид была истинная «лебединая дева», а коренастый Ингвар с его обветренным загорелым лицом казался рядом с ней каким-то двергом. Двое родичей среди чужого племени, они были очень привязаны друг к другу, хотя выражать эту привязанность Ингвар не умел, а Мальфрид не решалась.

Олег тоже был рад гостям.

В Ингваре он давно уже видел не заложника, а брата жены, естественного своего союзника. Недаром именно ему он доверил возглавлять два последних похода.

За столом находился и мальчик – первый и пока единственный сын Олега. Кроме него, за эти годы у княжеской четы родилась лишь одна девочка, Предслава, она была на год моложе брата.

Когда после Свенгельдова похода с Деревлянью заключали новый мирный договор, в него вошел и будущий обмен невестами: Предслава была обещана в жены деревлянскому княжичу Володиславу, а сестра Володислава – сыну Олега. Но Олегова дочь жила дома, а маленькую деревлянскую княжну тогда же и перевезли в Киев: теперь обе девочки, шести и четырех лет, росли под присмотром Мальфрид, будто сестры.