"Фантастика 2025-46". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Шкенев Сергей Николаевич - Страница 1163

Правда, что делать дальше, было по-прежнему непонятно. Держать курс на сближение с родственником, а там… там посмотрим.

— А у нас на заводе есть психолог? — спросил я, откладывая в сторону длинное письмо на трех двойных листочках, вырванных явно из школьной тетрадки.

— Психолог? — похлопал глазами Семен. — А тебе зачем? Голоса в голове появились?

— Темный ты человек, Семен! — засмеялась Даша. — Голосами в голове занимается психиатр. А психолог — это для семейных проблем и всякого такого. Да, Иван?

— Все так, — покивал я. — Подумал, что рубрика с письмами про личную жизнь смотрелась бы авторитетнее, если бы в ней давал советы профессионал. Вот тут, например, женщина задает массу всяких каверзных вопросов, а я боюсь, что если я сам начну на них отвечать, то могу накосорезить. И вместо помощи только хуже сделать. А психологов ведь как раз чему-то такому учат…

— У меня подруга психолог, — сказала вдруг наша корректорша. — Она при клубе знакомств работает в в дк «Трансмаш».

— О! — оживился я. — А может нам ее привлечь в качестве внештатного консультанта?

— У нас нет ставки внештатника, — покачала головой Антонина Иосифовна. — Но ты можешь написать заявление директору, что нам нужен штатный психолог. К тебе он может и прислушается.

— Ах да, Иван же у нас теперь авторитет! — язвительно заметил Эдик.

— Между прочим, мы можем от всего коллектива редакции написать, — предложил я. — Так будет даже лучше смотреться, чем я один буду просить…

— Будет лучше, если мое имя фигурировать в официальных письмах некоторое время не будет, — помолчав, сухо сказала Антонина Иосифовна. Лицо ее стало замкнутым. Кажется, история, развитие которой я приостановил, выплеснув в лицо парторга стакан воды, все-таки не осталась без внимания руководства… Либо этот ее родственник, которого она скрыла, в тюрьме, либо в Израиль уехал. Причем второе, как я понимаю, много хуже. Если авторитета загадочного покровителя Антонины окажется недостаточно, чтобы ее прикрыть, то скорее всего, в один совсем даже непрекрасный день мы все придем на работу, а за ее столом будет сидеть какой-нибудь консервативный хрен в роговых очках, убежденный строитель коммунизма, или желчная дамочка с характером сержанта морской пехоты…

В дверь вежливо постучали.

— Не заперто, входите! — немедленно отозвалась Антонина Иосифовна.

— Можно? — в приоткрытую дверь просунулась голова Гали. — Иван? Ты забыл, что сегодня собрание комсомольского актива?

— Ой-ой! Дырявая голова! — я собрал разложенные по столу письма в аккуратную стопку и убрал в ящик. — Уже бегу!

Комсомольская организация на заводе была откровенно так себе. Собрание проводилось в кабинете профкома, и председатель его всем своим видом показывал, как мы ему тут мешаем. После нашей новогодней диверсии с публикацией в газете он изо всех сил делал вид, что ничего не произошло, никак случившееся не обсуждал и вообще старался минимизировать разговоры. Заводские активисты выглядели совершенно даже неактивными, в обсуждении планов на ближайший квартал принимать участие ленились. Послушно поднимали руки в нужные моменты, а все остальное время сидели со скучающими лицами, смотрели в окно или куда-то под стол. Баклажаноголовый председатель профкома тоже добавлял нашему собранию нотку неорганизованности. Каждый раз, когда Галя пыталась выступить с мотивирующим воззванием, он или что-то ронял, или ему срочно требовалось открыть шкаф и начать перекладывать какие-то папки.

— А почему мы не в ленинской комнате заседаем? — спросил я.

— Трубу прорвало, — Галя развела руками. — Там весь угол залило и половину потолка. Сделают ремонт, тогда и…

— А может тогда в актовый зал пойдем? — предложил я.

— На актовый зал надо заявление писать, и… — беспомощно ответила Галя, провожая взглядом в очередной раз направляющегося к шкафу председателя.

Галя панически боялась принимать решения. И совершать активные действия. Она разговаривала со своим активом так, будто извиняется, что ей приходится отнимать их драгоценное время.

Сначала мне показалось, что просто комсомол не очень влиятельная сила на заводе, потому что есть партком и профком. Но чем дальше, тем больше становилось понятно, что дело в самой Гале. Она была слишком нерешительна для этого поста.

Прямо-таки готовое тепленькое местечко для карьериста. Буквально несколько несложных телодвижений, и я смогу подмять под себя весь этот комсомольский «актив». Как два пальца об асфальт…

Потом я посмотрел на Галю. Миловидное личико ее было растерянным. Она смотрела то на бумажку с планом заседания, то на председателя профкома, то на меня. Черт, да она даже карту нашего оглушительного успеха с новогодним праздником разыграть как следует не сумела! Да эту статью из «Новокиневской правды» надо было вырезать и в рамочку здесь же в профкоме поставить!

Хотелось ли мне ее смещать?

Если я желаю получить от завода положенное мне отдельное жилье, то это самый короткий путь. В ином случае меня будут мурыжить до скончания века. А потом я уж точно ничего не получу, потому что чем кончится двадцатый век, я точно знаю. И вряд ли мое присутствие что-то в этом вопросе поменяло.

В таких смешанных чувствах я вернулся в редакцию. Жалко мне было Галю, вот что. Но чтобы добиться хоть сколько-то вменяемых результатов к тому моменту, как нашу страну начнет лихорадить в перестройке, мне придется что-то сделать. Для партийной линии я был еще молод, остается комсомол и профсоюзы.

Надо будет поболтать с Галей на досуге. С глазу на глаз, без председателя профкома и этих желеобразных активистов…

Я вышел из автобуса и задрал голову, разглядывая серую махину элеватора. Этот маршрут был так непопулярен, что даже стандартного желтого лиаза оказался недостоин. В эти края пустили маленький бело-синий, фырчащий и постанывающий на каждой кочке пазик. Он зло хлопнул дверями, едва не зажевав подол моего пальто, и уехал, А я остался стоять посреди частного сектора, на фоне которого новокиневский элеватор смотрелся совсем уж циклопическим сооружением. Теперь мне нужно вернуться на один квартал обратно. Дом, где обитал Гарик, был единственной на весь район пятиэтажкой. С забора ближайшего дома на меня снисходительно взирал толстый рыжий кот. Стая голубей деловито подъедала раскрошенный какой-то сердобольной бабушкой на канализационном люке хлебный мякиш. Крысы летучие… Жирные такие, лоснящиеся… Вот уж где-где, а здесь, рядом с элеватором они вообще не нуждались в дополнительном подкармливании. Но попробуй объясни это бабушкам, твердо решившим причинить добро несчастным птичкам…

Телефона у Гарика не было, так что предупредить о своем визите заранее я его не мог. Как и узнать, будет ли он вообще дома в это время. Пришлось ехать на удачу. С расчетом на то, что молодой отец после работы спешит домой, а не шляется где-то до ночи.

Я потопал уже подмерзающими ногами и направился вдоль бревенчатых домов к панельной пятиэтажке. Вообще-то можно было выйти на предыдущей остановке, идти было бы ближе. Но у меня почему-то возникло спонтанное желание прогуляться именно здесь. Вдоль старых бревенчатых домов. Низкие окна которых местные жители украшали кто во что горазд. Между рамами лежали белые сугробы ваты, в которых тонули мерцающие елочные шары. А в горшках на подоконниках расцветали настоящие сады. Кое у кого — обычная пышно цветущая герань и вездесущий Ванька-мокрый, но у некоторых растения были совершенно фантастические. До сих пор не знаю, как называется вся эта красота с белыми и фиолетовыми звездочками, с ярко-розовыми колокольчиками и с огромными черно-синими чашами. Здесь ничего не изменилось. И ничего не поменяется за многие годы. Разве что старое здание бани из красного кирпича где-то в начале двухтысячных сгорит, его снесут до основания и возведут на его месте маленький, но гордый торговый центр. А эти домики с цветами на окнах такими же и останутся.