"Фантастика 2025-46". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Шкенев Сергей Николаевич - Страница 1084

Ну, надо так надо. Даже если это какой-то розыгрыш-посвящение, мы над новичками в редакции часто шутили, заставляя их тащиться на другой конец города то сделать репортаж с выставки ослов, то встретиться с суперзвездой инкогнито, то еще что-нибудь эдакое. Интересно, здесь есть такие традиции? Начало похожее...

Я спустился на один этаж и вошел в неприметную дверь с какой-то совершенно крохотной табличкой «Актовый зал». Внушительным размерам помещения она ну никак не соответствовала. Даже как-то неожиданно — открываешь простенькую дверь с узкой боковой лестницы, и оказываешься в эпицентре пафосной социалистической торжественности. На сцене, широко расставив ноги, стоял плечистый мужик в клетчатом пиджаке.

— Ниже, ниже опусти! — он махнул рукой куда-то наверх. Потом услышал шаги и повернулся ко мне. — А вы, собственно, кто?

______________________

Кстати, про фотографа... Пока я дописывал сегодняшнюю главу, мой коллега стартовал с новой книгой. Тоже про СССР. Раз вы все еще меня читаете, значит тема вам интересна, так что сдаю для тех, кто еще не увидел старт в других местах. Три главы уже есть.

Прошу, так скзазать, любить и жаловать — Саша Токсик «Стоп. Снято! Фотограф СССР».

https://author.today/work/230374

Наверняка будет круто, так что можно начинать следить.

Глава шестнадцатая. Мишка.

Как там? Смешанные чувства?

Вот именно их я сейчас и испытывал, потому что передо мной стоял совершенно живой, здоровый и молодой Мишка Фаустин. Мы познакомились в девяносто третьем, во время очередных городских беспорядков. Я про них писал, а он, соответственно, снимал. Потом мы вместе прятались в подворотне, стали лучшими друзьями. И были ими до две тысячи третьего, пока его не убили. Квалифицировали как ограбление, но я до сих пор уверен, что это из-за меня. Темная история.

И вот сейчас он стоял передо мной, живой и здоровый, в щегольском клетчатом пиджаке и узких джинсах. С вечной своей козлиной бородкой, которую он наотрез отказывался сбривать.

— Мишка?.. — пробормотал я.

— Мы что, знакомы? — он нахмурился и потрепал эту свою бестолковую бородку.

— А, нет-нет! — я замахал руками. — Просто Даша сказала, что фотографа зовут Миша, а я как раз фотографа и ищу. Мне нужно фото для стенда, я новый журналист. Иван меня зовут.

— Аааа! — лицо его просияло. — Так бы сразу и сказал! Да, я Мишка, только ко мне скоро должна прийти делегация из профкома, так что...

Он резким движением поднял руку и посмотрел на часы на запястье. Каждый его жест был знакомым. Я почувствовал, что у меня даже слезы на глаза навернулись. Заррраза, да я даже если бы с отцом своим нос к носу столкнулся, не был бы в таком шоке! Это же Мишка. Михась. Михуелло. Мишаня. Живой и настоящий.

— Да что ты топчешься, как больной страус? — Мишка подтолкнул меня в сторону стоящего на сцене стула. — Садись давай, нащелкаю по-быстрому, пока никого нет! Эх, на тебя бы каску и робу, такой бы получился героический сталевар, хоть скульптуры ваяй!

Походкой контуженного Буратино я подошел к стулу и сел. В лицо мне ударил луч прожектора. Черт, надо же, какой я оказывается, сентиментальный!

— Прямо на меня смотри! — командовал Мишка. — И лицо посуровее сделай, а то у тебя улыбка глупая.

— А ты штатный заводской фотограф или это шабашка такая? — спросил я.

— Штатный, ага! — сказал он, и его фотоаппарат снова щелкнул. — Летописец-светописец. Я сюда слесарем вообще-то устраивался сразу после армии. Голову не поворачивай! Вот так... А фотографировать еще со школы любил. Сначала просто так снимал все подряд, а потом мои снимки кто-то директору показал. Ну вот с тех пор и... Тебе не рассказывали, как Мордюков из газеты истерику устроил? Нет еще? А, ну значит расскажут еще. У редакции был штатный фотограф, капризный и истеричный, жуть. Больше его нету, теперь для газеты я снимаю. Ну и не только для газеты. Так, подбородок двинь вперед, а то ты на хомяка будешь похож.

Луч прожектора сместился. Я как будто сразу ослеп, перед глазами поплыли темные пятна. Я заморгал.

— К пятнице напечатаю, — сказал Мишка, надевая на объектив крышечку. — И в редакцию занесу.

У входа в актовый зал раздались чьи-то голоса.

— Ладно, бывай, Иван, — Мишка «сделал ручкой». Тоже до боли знакомым жестом. Он точно так же сделал и в тот день. Когда мне пришлось опознавать в морге его тело.

Ну что ж, можно меня поздравить с первым полноценным рабочим днем. Сегодня я составил дайджест из архива газеты о событиях двадцатилетней давности. По заданию Антонины Иосифовны, разумеется. Напомнил, как в шестидесятом году шинный завод был объявлен ударной комсомольской стройкой, и как молодежь всей страны, в едином порыве, превратила долгострой, тянущийся еще с тридцатых годов, в процветающее и передовое предприятие. Зубы немного вязли в карамельном героизме, но сейчас меня это даже радовало. Ну и честно работал, как самый молодой, на должности «принеси-подай-сходи за чаем». Молодой на побегушках — это святое. Даже качать права и упрекать в дискриминации не хотелось.

Мо-ло-дой.

Мог ли я представить, что мне случится пережить такое еще раз?

Я вышел из троллейбуса на остановку раньше. Окрестности надо было исследовать, для долгих прогулок у меня не было подходящей одежды и обуви, приходилось идти на сделку с самим собой. Зато добычей стал отличный хлебный магазин, в котором я даже не поленился отстоять очередь, чтобы купить полбулки серого за восемь копеек и рогалик за пять копеек. Милота такая. Батоны, буханки, сайки и круглые лежали на деревянных полках. И их можно было тыкать двузубой вилкой, болтавшейся на гвозде на веревочке. Рогалик сунул в карман, а от серого отгрыз по дороге корочку. Мама за такое всегда ругала, но теперь же я взрослый! И могу позволить себе грызть хлеб, сколько хочу.

До кулинарии за перекрестком я не пошел, решил, что пожрать я могу и в столовой в общаге. Не уверен, что моей зарплаты хватит, чтобы все время так питаться, но сегодня можно. Первый рабочий день все-таки. Почти на самом подходе к общаге обнаружился еще один продуктовый магазин. Маленький, на два прилавка. Молочный и все остальное. Ассортимент был, как ни странно, чуть ли не лучше, чем в том супермаркете, который я посетил самым первым. Во всяком случае, все необходимое здесь было — макароны, крупы, пакетики с сухими супами, трехлитровые банки соков и солений. Мяса не было. Зато продавалось молоко в треугольных пакетах. Я так умилился на эту упаковку, что чуть было не купил один. Правда, молоко я не люблю. И не пил его толком уже несколько лет, даже в кофе не добавлял.

«Кстати, вот интересно... — думал я, стараясь не поскользнуться на ступенях крыльца общаги. — А вот вкусовые пристрастия — они вообще у нас где? Если, например, я, Жан Михалыч, молоко терпеть не могу и никогда не любил, признавал только как необходимое зло, если кофе ну совсем уж тошнотно-кислый, то значит ли это, что Ивану Алексеичу, в чьем теле я нахожусь, оно тоже будет невкусным?»

Устроить себе гастротур и сравнить ожидание-реальность?

Я шагнул в теплый холл общаги, и первое, что услышал, был голос Анны Аркадьевны, делающей внушение тщедушному мужичку.

— Добрый вечер, Анна Аркадьевна, — сказал я, проходя мимо. Она прохладно кивнула, не удостоив меня даже взгляда. Логично. Ноблесс оближ, и все такое. Ну, немного кольнуло, конечно. На мимолетный игривый взгляд могла бы и расщедриться. На радостный крик «Ваня, я ваша навеки!» я даже и не рассчитывал...

На следующий день шефство надо мной взял Эдик, который для начала устроил мне экскурсию по заводу, чтобы я вник в детали производства шин. Правда, больше всего он говорил о себе. Даже когда рассказывал про передовые лучшие в мире шины МИ-166 с металлокордным брекером, большую часть своей пламенной речи он посвятил новенькой и блестящей «пятерке», которую только-только начали выпускать, и о том, как горячо он о ней мечтает. Впрочем, прогулку по цехам завода это все равно не испортило. Так даже было интереснее. Я разглядывал здоровенные бобины корда, слушая трескотню Эдика про то, как ему повезло участвовать в сеансе одновременной игры с самим Анатолием Карповым. Он, конечно же, проиграл в рекордные десять ходов, но каков штрих в биографии, а? Девушки млеют, мужчины жмут руку. Иногда в его речи проскальзывали «шинные» термины, но я, признаться, не особо утруждал себя их запоминанием. Профессиональная привычка — не забивать себе голову лишними подробностями. Если потребуется, то расскажут мне об этом настоящие профессионалы своего дела, а я все запишу и переведу на человеческий язык. Так что смотрел я, в основном, на лица тех, кто стоял за конвейерами, колдовал над пультами станков, смолил беломор в курилках в галереях. Лица были всякие разные — гладкие и юные, покрытые следами прожитых лет, мужские и женские. Они были перемазаны сажей и машинным маслом, чему-то радующиеся и от чего-то грустящие. Они спорили, смеялись, молча сопели и сосредоточенно хмурились.