Соль под кожей. Том третий (СИ) - Субботина Айя - Страница 70

И несмотря на все это — во мне нет ни капли страха.

Во всем этом мире есть только одна спина, за которой я чувствовала бы себя в большей безопасности, чем здесь и сейчас, рядом с Вадимом.

— Мне отвернуться? — Авдеев настолько резко меняет тему, что я не сразу понимаю, куда и зачем он собирается отворачиваться.

Доходит только когда он небрежно кивает на приготовленную для меня одежду.

Наверное, мне бы следовало стесняться. Или испытывать угрызения совести, что я собираюсь расхаживать полуголой с табличкой «смотреть, но не трогать» перед носом мужика, которому потрогать явно очень даже хочется.

Но я просто дергаю плечом, соскальзываю со стула и на ходу снимаю платье. Это вообще не сложно — достаточно просто приспустить рукава с плеч, и скользкая тяжелая ткань сама стечет по телу. Пара секунд — и дорогой наряд превращается в бордовую лужицу у моих ног.

О том, что Авдееву нравится вид моей едва ли хоть немного прикрытой стрингами задницы, красноречиво намекает шипящий вздох. Какого черта? Что он тут не видел?

Тяну время, делая вид, что выбрать между двумя очевидными вариантами — это просто целое нерешаемое уравнение.

— Твои татуировки что-то значат, Монте-Кристо?

Я спиной чувствую, что он продолжает стоять на месте, но интонация его голоса пробирает до костей. Даже плечами передергиваю, пытаясь разбавить опустившееся мне на плечи напряжение. Подумав еще секунду, беру ночнушку и ныряю в прохладный, абсолютно невесомый шелк молочного цвета. Ощущается это примерно ровно так же, как будто я продолжаю стоять голой. Можно, конечно, снять чулки, но не хочется — на моих ногах и в таком «платьице», я чувствую себя еще больше крутышкой, чем в роскошном платье на шпильках час назад.

Поворачиваюсь, нарочно позволяя одной бретели сползти с плеча на сгиб локтя. Ткань на груди держится только на честном слове.

— Мои татуировки, Авдеев, это мои заморочки.

— Даже боюсь представить, что в таком случае означает психушка, — кивает на левую руку, где у меня целая картина с безумными куклами, растерзанными бабочками и наполненными кровью злыми воздушными шариками.

— Просто все мы немного больны. Надеюсь, ты не собираешься сейчас сказать, что татуированные женщины — это грязь, содомия и…

Он не дает мне закончить, просто разворачивается корпусом.

Демонстрация того, что мои татуировки в который раз произвели на Авдеева бодрящее впечатление, более чем очевидно выпирает в его штанах.

Я стою на месте, чувствую себя охотником, который попался в собственную ловушку.

Красивую, чертовски сексуальную и в правильном смысле самоуверенную ловушку, которая — достаточно просто дать «зеленый свет» — осчастливит меня несколькими умопомрачительными оргазмами. И ему для этого не придется даже член из штанов доставать, потому что я вот абсолютно уверена, что скромное количество женщин в его жизни прямо пропорционально его умению творить с ними разные постельные чудеса.

Мне нужно как-то отреагировать.

Мне хочется отреагировать. Позволить себе все эти вкусные эндорфины на ужин.

— Авдеев, слушай…

— Я не собираюсь снимать эти чертовы штаны, Монте-Кристо, — как будто читает мои мысли. Хотя скорее всего, они просто слишком очевидно написаны у меня на лбу. — Извиняться, что у меня на тебя стоит — тоже.

— Дело не в разрешении от врача. Я просто… — Так сложно сказать ту мысль, которую я сама в своей голове боюсь озвучивать. Боюсь — потому что это дорога в пропасть. Потому что признание разделит все на «до» и «после».

— Расслабься, Валерия. — Снова убирает со лба упавшие пряди. — Ну было бы стрёмно, согласись, если бы я на тебя смотрел и меня даже яйца не дернулись.

— Я оденусь.

— Только попробуй.

Он отрывается от столешницы, идет в мою сторону.

Просто становится рядом, выразительно топит ладони в карманах домашних штанов.

— Моя эрекция, Монте-Кристо — это моя проблема. Не твоя. Я достаточно взрослый мальчик, чтобы отдавать себе в этом отчет, и не перекладывать вину на твое максимально ебабельное тело. Так что выруби на хуй мамку — бесишь.

Я открываю — и, не проронив ни звука, закрываю рот.

И впервые за время нашего знакомства за его абсолютно убийственно спокойным выражением лица проступает что-то такое… Да ну нафиг мурашки по коже.

— Мне нужно позвонить, — Авдеев кивает на стойку, где оставил телефон. — Хочешь в душ?

Я понимаю, что это вежливый намек убрать мои уши от его телефонного разговора.

Душ у него за стеклянной перегородкой, прямо в паре метров отсюда. И, конечно, там я буду как на ладони. Но в целом мне вообще все равно, потому что это просто душ и потому что, кажется, мы с Авдеевым только что друг друга предельно поняли.

Пока я смываю с себя косметику и растираю тело до приятной расслабленности в мышцах, разглядываю полки. Ни намека на женское присутствие. Понятное дело, что они могли приходить сюда просто на вечер или даже на выходные, как я, а для этого совсем не обязательно тянуть три чемодана. Но я все время примеряю ситуацию на себя.

Я бы точно наследила у Шутова, если бы этот придурок не был таким придурком.

Оставила бы у него все из существующих в мире следы своего присутствия.

А ведь обещала не думать.

Вытираю волосы большим пушистым полотенцем, заворачиваюсь в него и даже посмеиваюсь, потому что в таком виде на мне как будто гораздо больше одежды, чем пару минут назад в той бессовестной ночнушке.

Выхожу в комнату.

— В квартире проверьте, — слышу голос Вадима из гардеробной.

Подслушивать не хорошо, но я перестала быть правильной девочкой примерно в тот день, когда один белобрысый придурок выловил меня из воды и поставил мою жизнь на очень неправильные, но чертовски подходящие для нормального существования в этом жестоком мире рельсы.

— Не наследите только, — продолжает Авдеев. — У меня девушка трепетная, узнает — башку мне открутит.

Я знаю — задницей чувствую — что речь обо мне.

Шестеренки в голове, получив порцию смазки для размышления, начинают быстро вращаться.

У Вадима есть ключи от моей квартиры.

Пока я валялась в больнице, он навел там порядок — разобрался с сигнализацией, сменил замки, вывел камеры наблюдения. Понятное дело, не своими умеющими зарабатывать большие бабки руками, но сам факт — ему вообще ничего не стоит попасть ко мне в любое время суток. Или дать доступ третьим лицам. Судя по всему, именно это сейчас и происходит.

Я не шокирована. И даже почти не удивлена.

У него должна быть причина для такого бесцеремонного вторжения в мою жизнь.

А еще я вдруг начинаю складывать все части этого пазла именно так, как нужно, а не в удобную для меня картинку.

Захожу в гардеробную.

Вадим стоит в той же позе, прижимаясь бедрами к столешнице, склонив голову так, что за проклятой челкой снова ни черта не видно его лица. Но мои шаги слышит сразу. Не дергается, как застигнутый врасплох школьник. Только пристально смотрит своими синими глазами, в которых какая-то часть меня до сих пор отчаянно хочет утопиться.

— Дэн, ты там совсем ёбу дал? — говорит в телефон, но смотрит на меня почти как расстрельный отряд — в упор, насквозь. — Правило номер два.

Я даже не собираюсь делать вид, что уйду.

— Дрочи. Говорят, помогает. — Это Вадим говорит с какой-то подчеркнутой злой иронией. Не безликому Дэну на том конце связи, а мне. — Все, звони только по делу.

Откладывает телефон, скрещивает руки на груди.

— Что за правило номер два, Авдеев? — Я не злюсь. Я просто не понимаю, зачем весь этот спектакль. — Типа, не трогать посуду в доме у женщин, которых ты облюбовал своей забитой?

— Тебе вряд ли понравится ответ на этот вопрос.

— Звучит как «иди ты на хуй».

— Звучит ровно так, как я сказал.

— Что за чертово правило, Авдеев?

Нет, я все-таки злюсь.

Пазлы встали на место.

— Ты притащил меня на все выходные не для того, чтобы я устраивала полуголое дефиле, да? — Не знаю, зачем спрашиваю, если картина уже максимально четкая и понятная. — Надо было вытащить меня из квартиры?