Неуловимая Невеста (СИ) - Шевцова Наталья - Страница 6

В просторном зале с огромными витражными окнами и высокими увитыми лозами дикого винограда потолками за большим дубовым столом, ножки которого росли прямо из пола, за своей утренней трапезой заседала королевская семья.

Король, королева, шесть из семи их дочерей, мать короля, её родная сестра и два её внука, старший двенадцати лет отроду, младший – девяти.

Обстановка огромной трапезной отличалась близкой к природе простотой, которой гордился Лесной король. Высоченные стены подпирали круглогодично плодоносящие фруктовые деревья. Прямо из пола рос не только стол, но и стулья, которые в основе своей являлись пеньками. С той большой разницей, что у этих пеньков были очень удобные, сплетенные из живых веток вечнозеленые спинки и подлокотники. Более того, некоторые из спинок и подлокотников ещё и цвели, радуя своих хозяек редкостной красотой цветами. Да, да, именно хозяек, ибо ни король, ни два его, во всём подражающих ему племянника, на своих стульях цветов не терпели. И цветы платили им взаимностью, старательно их избегая.

Само собой разумеется, что даже в малой столовой, в которой трапезничали только члены его семьи, Лесной царь восседал на самом внушительном пеньке. Нет, не на самом высоком, понеже тогда Его Величеству было бы неудобно трапезничать, и не на самом широком, понеже маменька Его Величества, не только не уступала сыну габаритами, но и сильно превосходила. Но зато спинка у пенька, удостоенного великой чести служить опорой и поддержкой королевской заднице, была определенно самая высокая, аж под самый потолок, и такая раскидистая, что Его Величеству не страшны были солнечные лучи даже в самый солнечный полдень.

Солнечные лучи Его Величеству, возможно, были и не страшны, а вот голод очень даже, по крайней мере, ему так казалось. Потому как, завтрак запаздывал уже на ЦЕЛЫХ две минуты! В любой другой день, он бы не обратил на это никакого внимания, но сегодня он был раздражен. Нет, даже не так. Сегодня Его Величество был зол. Страшно зол. Причем, в первую очередь на себя. Понеже считал он себя виноватым и в недавнем поражении на поле битвы, и в неудачно проведенных переговорах. А всё потому, что распустил он и войско своё, и Совет, и челядь домашнюю, как он теперь понимает! Слишком уж он был добрым и толерантным! Слишком! И теперь вот пожинает плоды…

Одна из двух борзых, сидящих от него по обе стороны, любимица короля, белоснежная красавица Рута, отважилась обратить на себя внимание хозяина тем, что, положив ему на колени свою большую лохматую голову, уткнулась мокрым носом ему в ладонь. Но её тут же прогнали суровым окриком: «Прочь, пшла! Не до тебя! Не видишь, что ли?»

До этого момента Рута не видела, что хозяину не до неё, не говоря уже о том, что на её памяти подобное, в принципе, впервые случилось, и потому обиделась. Убрала голову, повернулась к королю тем местом, куда по, её мнению, он должен был пойти со своими несправедливыми упрёками, и гордо прошествовала к соседнему пеньку, где её уже ждали ласковые руки Её Величества.

– Не обращай внимания, моя хорошая, – почесала за ухом оскорбленную в самых лучших чувствах борзую королева. – Его Величество просто сегодня не в настроении.

Рута и не думала продолжать обращать внимание. Ей и тут было хорошо. Очень хорошо. Не говоря уже о том, что она, вообще, была очень отходчивой собакой.

А вот Его Величество обратил.

– Распустились! – раздражённо проворочал он себе под нос. – Даже собаки и те мне свой характер показывают! Кстати, а где Фей?! – нашёл он, наконец, к чему б придраться не себе под нос, а громогласно.

– Как обычно, – ничуть не испугалась его грозного рыка Арелия. – В лесу.

– В лесу?! – почти радостно взревел монарх. Наконец-то повод отвести душу. – Но я же запретил!!!

– Ты только думал запретить, дорогой, – напомнила Её Величество. – Ты собирался проснуться до рассвета и перехватить Фей на пути в конюшню, но ты проспал.

Бить было нечем. Он, и в самом деле, так и не поговорил с младшей дочерью. В любой другой день, Его Величество на этом бы и успокоился, поскольку нрав у него был такой же отходчивый, как и у его любимой борзой. Ну или у его любимой борзой был такой же отходчивый нрав, как и у хозяина. Но сегодня, как уже упоминалось выше, у Его Величества было дурное настроение.

– А сама она догадаться не могла, что не время сейчас в одиночку по лесам разгуливать?! – ворчливо поинтересовался он у супруги.

Однако, так как сегодня, как, впрочем, и вчера, и много дней до этого, был не его день, ответила ему не супруга, а его бесценная тётушка (в полном смысле этого слова, поскольку, несмотря на все старания любящего племянника, сбыть её снова замуж не получалось, хоть тресни).

– Так это ж ты её и распустил, Кернунн! А я тебе говорила, что нехорошо девице одной по лесу бегать! Что нечего ей там одной делать! А ты мне, что говорил? Это ж Фей, говорил ты мне. Ей можно!

– И я говорила! И не раз! – поддакнула королева-мать.

– И я! Причём только вчера! – не преминула напомнить супруга.

И снова бить было нечем. Причём на этот раз настолько, что Его Величество пожалел, что вообще поднял эту тему.

К счастью, в этот момент, наконец, подали завтрак.

На ЦЕЛЫХ три минуты позже положенного. И Его Величество отвёл душу на стольнике и принесших блюда и напитки челядинцах, отчитав их за опоздание.

И хоть кто-то в это утро таки признал свою вину, а не сделал в ответ виноватым Его Величество.

Нельзя сказать, что Его Величеству сильно полегчало от этого. Лежащая на сердце могильной плитой тяжесть так никуда и не делась, но раздражение всё же улеглось. Чему немало поспособствовали аппетитнейшие яства и чарочка чудесного эля, выпитая под укоризненным взглядом супруги, матушки и тётушки, что, однако, в это утро сделало её ещё более чудесной. Ну потому, что вот такое у Его Величества было настроение! Не-хо-ро-шее! Мягко говоря. А когда у Его Величество настроение было нехорошим, ему очень тяжело было оставаться хорошим. Можно подумать кому-то было б легко? С такой тяжестью на сердце как у него.

Не для того он дочерей своих растил да лелеял, чтоб теперь отдать их в качестве заложниц. Да ещё и практически бесправных, потому как, если вздумают мужья обижать его девочек, он ровным счётом ничего не сможет с этим сделать.

Поймав по очереди взгляд каждой из смотрящих на него с тревогой дочерей, Кернунн послал каждой из них виноватую улыбку. Дочери же в ответ послали ему ободряющие улыбки, мол, не волнуйся, отец, всё хорошо. Боги, как же он их любит! И как же он виноват перед ними! Он не имел права проиграть сражение, однако проиграл и теперь всю оставшуюся жизнь будет раскаиваться в этом. Вот только кому нужно его раскаяние? Разве оно хоть что-то изменит? Разве сделает оно его девочек счастливыми? Разве защитит оно их на чужбине от плохого отношения, унижений, а, возможно, и смерти? Если на то будет воля их мужей?

Нет. Не защитит. Его Величество тяжело вздохнул.

Старый, наивный и доверчивый дурак. Он ведь и в самом деле верил, что соседи придут ему на помощь. Он-то ведь им никогда не отказывал. Всегда выручал. И деньгами. И воинами. И продуктами.

Никто не пришёл. Ни один из его, так называемых, союзников.

Даже Бастиан. Которого он считал благороднейшим не просто из королей, но и из людей.

Внезапно его полные печали и разочарования размышления прервал резкий и пронзительный звук рога. В ответ на который все живущие в замке и во дворе собаки, в том числе и находящиеся в трапезной благовоспитанные борзые, подняли оглушительный лай и визг.

– Явились, не запылились, – раздраженно проворчал король, отметив, как побледнели лица его дочерей.

– Эй, стольник, поди узнай, что за вести принес нам этот рог! – приложив усилия, дабы голос его не дрожал, приказал Кернунн, как только умолк заливистый лай борзых и стало возможным расслышать его слова.

Минут через десять возвратившийся стольник доложил, что Его Высочество принц Приморского королевства Вейнар и его свита просят оказать им гостеприимство.