"Фантастика 2024-158". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Третьяков Андрей - Страница 940

Темьян боли не ощутил. Он нес в себе чистую частицу пламени, и его жаркий собрат – первозданный огонь – не мог и не хотел причинять ему вред.

Впрочем, со стороны все было так, как надо – огонь жадно пожирал тело «грязного зверя».

Большинство зрителей свистели и улюлюкали. Некоторые стояли молча. И только в глазах Шатубы блестели непролитые слезы.

А где-то на краю обострившегося звериного сознания Темьян ощутил, как внезапно побледнела и упала в обморок Лодда, скатившись с кожаного сиденья двуколки прямо под ноги растерявшемуся брату. Как рыдает и в бешенстве бросается на прочную дубовую дверь погреба Соланна.

Да, уже завтра Кайе придется долго и убедительно оправдывать свой поступок перед женой кузнеца, иначе ох как не сладко придется наложнице Бродаря!

Темьяна порадовала эта мысль – Соланна сумеет достойно отомстить за него. Умная госпожа Шатуба наверняка найдет способ сделать жизнь Кайи невыносимой.

Урмак улыбнулся бы, если бы умел, но огонь не улыбается, а Темьян успешно закончил превращение, став жарким оранжевым языком пламени.

Теперь можно было уходить из селения, но он не удержался от мальчишеской выходки и поджег общественный амбар – место его побед, поражений и позора. Раздались крики. Люди бросились за водой, выстраивая цепочку от ближайшего колодца.

Темьян немного полюбовался их слаженными действиями и… пошел гулять по улицам Каруги. Дома в большинстве своем были каменные, но конюшни, амбары, деревья и деревянная мебель в домах… Много вкусной и обильной пищи. Впрочем, покрытая лаком мебель имела вяжущий, горьковатый привкус.

…Когда он ушел в лес, горело почти все селение. Ненасытный огонь оставил в покое лишь несколько домов, в том числе кузнеца и… Свирина. Ради Лодды. И ради Хью. «Он не виноват, что оказался слабым и струсил перед авторитетом отца», – так решил Темьян.

33

Урмак вернулся в лес и несколько суток сознательно уходил из знакомых мест, чтобы избежать желания хоть одним глазком взглянуть на Кайю. Порой он был готов убить и ее, и Бродаря, чтобы растопить сковавший его сердце лед.

И все же… Темьян скучал по ней и находил тысячи оправдывающих ее причин, сваливая всю вину на Ксила.

Урмак забредал все дальше и дальше в Белковскую пущу. Постепенно к нему вернулись старые кошмары про уничтоженную кабаёши деревню, сгорающую мать и изуродованную Арису. Мысли у него путались. Порой на месте Арисы он видел Кайю и наоборот.

Темьян перестал спать, избегая ужасных снов. Урмак шел и шел вперед, постепенно все глубже погружаясь в болезненную, сумеречную зону сознания. Он все чаще оставался в облике Барса, избегая личины человека, и с каждым разом все в большей степени ощущал себя настоящим Зверем.

Зверем, состоящим из одних инстинктов.

Зверем без чувств и памяти.

Не умеющим любить и страдать…

Темьян не заметил, как прошло лето, миновала осень, пролетела зима.

Жизнь у него теперь была чрезвычайно проста. Охотиться, чтобы не умереть с голоду. Найти теплое лежбище, чтобы не замерзнуть. Покинуть территорию более сильного зверя, чтобы остаться в живых. Или самому прогнать более слабого, чтобы занять его охотничьи угодья. И самое главное – не спать. Как можно дольше не спать, пока хватает сил, чтобы не видеть во сне любимого и ненавистного лица Кайи, сгорающую мать и жалобно повизгивающего барсенка Кунни…

Так продолжалось до следующей весны. А затем удача оставила Темьяна. То ли в тех местах, куда он забрел, обитала совсем уж пугливая дичь, то ли охотничьи инстинкты стали подводить его, но много-много дней подряд ему не удавалось отведать свежего мяса. Он сильно ослабел и в результате получил плохо-заживающую, глубокую рану на ноге от голодного проснувшегося медведя, которому очень не понравилось вторжение странного чужака на свою территорию. Истекающий кровью, голодный, хромой Барс был вынужден несколько дней торопливо уходить с медвежьей территории, а грозный хозяин шел за ним по пятам, не давая ни минуты передышки. Так Темьян постепенно забрел в глухие болота, где умудрился подцепить жестокую болотную лихорадку.

Таким и нашел его Келвин – оголодавшим, измученным, больным, с незажившей переломанной ногой и погруженным в тяжелый лихорадочный бред. Разбойник выходил Темьяна. Не пожалел денег на мага-целителя, который полностью вылечил и лихорадку, и рану так, что не осталось следа ни от того, ни от другого.

Кроме того, циничный и грубоватый Келвин умудрился, не влезая в душу «пациента», излечить и его разум. Трудно сказать, как ему это удалось. Может, искренним отсутствием жалости, а может, личным примером немного насмешливого, но в целом позитивного отношения к жизни, как бы жестока она не бывала порой. Вскоре Темьян научился воспринимать и любить жизнь такой, какая она есть – со всеми ее ударами и подарками.

И самое ценное – Келвин никогда ни о чем не расспрашивал Темьяна, будто умирающие, сторонящиеся людей урмаки-одиночки в лесу самое обычное дело. Сам не расспрашивал и другим не позволял. Хотя шутить и издеваться над добродушным урмаком в банде не возбранялось. Да-да, именно добродушным. Темьян не озлобился, не разочаровался в жизни вообще и в женщинах в частности, и сумел сохранить «внутреннюю чистоту», что очень порадовало бы кузнеца Шатубу.

Так Темьян стал разбойником и вскоре забыл, что когда-то у него была совсем иная жизнь. И только по ночам прошлое иногда безжалостно вторгалось в его сны, и тогда он просыпался в слезах… 

34

Несколько лет спустя,

4500 г. 12-й юты по летоисчислению Высших,

Мир Ксантины, лес на границе между Саарией и Беотией

– Темьян, ты что, заснул? Ты собирался рассказать нам о себе и своей жизни, – напомнил Миссел.

Урмак вздрогнул, в первый момент не сообразив, где находится, – так затянула его в себя то ужасающе мрачная, то сладостно прекрасная бездна воспоминаний.

– Они люди, если те, кого я видел тогда, и есть Черные Чародеи, – сказал Темьян.

– Они? – переспросил Миссел.

– Ну да. Тогда их было двое. Очень похожи друг на друга. И вели себя как равные. И были в красных плащах, а не в черных. Красные Чародеи.

– Здесь явно какая-то путаница. И в цвете, и в количестве, – сказал Эрхал.

Они втроем медленной рысью скакали по лесу, удаляясь от Дзенты. Накрапывал дождик, постепенно набирая силу и переходя в ливень.

– Так что там с твоими детскими воспоминаниями, Темьян? Ты будешь нам рассказывать или как?

– Они наняли кабаёши, разгромили нашу деревню, убив всех жителей. Они выкачали из них кровь вроде для жертвоприношения. Для промежуточных ритуалов, так они сказали.

– А ты?

– Я спасся чудом. Вернее, моя мать спасла меня. Она была сильной колдуньей и магией отвела им глаза.

Ехавший первым Эрхал изумленно оглянулся через плечо, но промолчал.

– Что еще за промежуточные ритуалы? – переспросил Миссел. – Чтобы расколоть мир, нужен один-единственный ритуал.

– Я же говорил, что не уверен, будто те события имеют к Черному Чародею какое-либо отношение, – напомнил Темьян.

– Погодите, я совсем запутался. – Эрхал нагнулся, сорвал широкий лист лопуха и попытался соорудить из него нечто вроде капюшона, чтобы просачивающаяся сквозь ветки вода не стекала по лицу и не попадала за шиворот. – Давайте разберемся. В этом мире есть некто именуемый Черным Чародеем. Это раз. Он похитил Нефелу с помощью джигли. Это два.

– Это вовсе не «два», – возразил Миссел. – Мы не знаем, кто на самом деле похитил Нефелу.

– Ты прав. – Эрхал подумал. – Тогда так: некто похитил Нефелу. Это два. И три: еще один некто подбирает себе жертвы для таинственных жертвоприношений с загадочными промежуточными ритуалами и уничтожает для этого целые деревни…

– Но нечасто, – подсказал Миссел, прилаживая по примеру Эрхала лопух-капюшон.

– Хвала Богам, что нечасто, – уточнил Темьян.