Учебник выживания для неприспособленных - Гунциг Томас - Страница 49

Марианна улыбнулась.

Она не представляла, что еще может сделать.

Потом все произошло очень быстро: трое волков выскочили из канавы, грязные, перепачканные землей, со зверским видом. Даже Марианна, хорошо их знавшая, испугалась. Мужчина вытаращил глаза, сказал какое-то слово, должно быть ругательство, а дети, два крошечных создания при виде приближающейся смерти, съежились от ужаса на заднем сиденье.

Белый схватил водителя за горло и резким рывком сломал трахею. Серый открыл заднюю дверцу и сгреб в охапку обоих детей. Он с силой ударил две светловолосые головки о кузов, раздался звон тамбурина, брызнула кровь, почти золотистые волосы окрасились красным.

Марианне пришло на память украшение от Шанель.

Дети в лапах Серого больше не шевелились.

Все было кончено.

Марианну затошнило, темная пелена заволокла глаза, она потеряла равновесие, но удержалась за машину.

— Как ты? — спросил Белый.

— Ничего.

— У нас не было выбора.

— Я знаю.

Марианна спросила себя, сколько времени ей понадобится, чтобы забыть лица этих двух детей.

— Садись, — приказал Белый, указывая на заднее сиденье.

Она села, Белый устроился рядом.

Она вся дрожала и злилась на себя за то, что дрожит. Белый обнял ее и поцеловал.

Большой волчий язык, обвившийся вокруг ее языка, привел Марианну в себя.

Она поняла, что забудет быстро.

Дом выглядел старой забытой развалиной, но на поверку оказался не в таком уж плохом состоянии. Разумеется, внутри стояла стужа. Разумеется, в комнатах витал острый запашок плесени, а от того, что когда-то было краской, остались болезненные проплешины, изображавшие на стенах карту диковинного мира. Но в общем, жить было можно. Бланш занялась маленьким электрическим бойлером, который чудесным образом соблаговолил включиться.

— Советское значит отличное, — сказала она с ноткой гордости, — эти штуки были задуманы, чтобы работать несколько веков и выдержать ядерную зиму.

— А откуда электричество? — удивился Жан-Жан.

Бланш снова улыбнулась и показала ему маленькое бетонное сооружение между деревьями в сотне метров.

— Мы здесь недалеко от побережья, и после падения Берлинской стены моя бабушка вынесла маленький атомный генератор с заброшенного маяка на Карском море. Это тоже построено на века.

— Смекалистая у тебя была бабушка…

— В Советском Союзе все, знаешь ли, были немного инженерами.

Температура в доме понемногу поднималась. Бланш распахнула окна и впустила лесной воздух.

Они провели большую часть дня, расчищая первый этаж дома от прогнивших, проржавевших, разъеденных годами сырости вещей, которыми он был завален: тут были металлические ящики, колченогий стул с резиновым сиденьем, заросшим грибком, ведро со всяким мусором… Под вечер они положили у почерневших чугунных труб радиатора большой походный матрас, валявшийся в багажнике машины.

Жан-Жан лег рядом с Бланш, оба устали, в доме теперь было по-настоящему тепло. Она прижалась к нему. Жан-Жан смотрел на ее лицо, в электрическом свете кожа приобрела красивый оттенок меда, он погладил ее по щеке.

— Ты не должен тревожиться, — сказала она, — голодать мы не будем, за домом есть огород, надо только расчистить. В озерах полно рыбы. А потом, когда тебе надоест, есть город всего в двух часах езды…

— Я ни о чем не тревожусь. Я никогда не был так спокоен.

Она поцеловала его.

— Ты не жалеешь о своей прежней жизни?

— В моей прежней жизни не было ничего хорошего.

— Правда, ни сожалений, ни тревог?

— Нет. Ничего подобного.

— Это было так ужасно?

— Нет, не ужасно… Это… — Жан-Жан задумался. — Это было, как надевать каждый день брюки и жилет в клетку. Работаешь, встречаешься с людьми, живешь своей жизнью, но чувствуешь, что с тобой что-то не так. А потом однажды вдруг понимаешь, что просто-напросто не любишь клетку, берешь и переодеваешься.

— Выглядит очень просто, — протянула Бланш.

— Может быть, это неважный пример, но я устал.

И он тоже поцеловал ее.

Потом незаметно на лес опустилась ночь. Светлая, потому что полярный круг был недалеко, и уже наступила весна.

В какой-то момент Белому показалось, что все пропало.

Из-за поломки «пежо» они потеряли драгоценное время, и машина девки из «Синержи и Проэкшен», которую они так старались не терять из вида три дня, как в воду канула.

Потерять их было катастрофой, он знал, что Марианна этого не поймет, но она не понимала и сложного переплетения побуждений, обуревавших разум Черного, и шаткого равновесия, еще связывавшего Серого со стаей, и того, как жизненно важна была эта стая для него, Белого. Потерять их значило, что огонь, сжигавший душу Черного после смерти их матери, никогда не погаснет и что языки его пламени пожрут всю действительность, включая их самих, в самый короткий срок.

Белый, почти опротивев себе, чувствовал, как проникает в него отчаяние с неотвратимостью опухоли, уверенность, что это конец всему, укоренилась в нем и так разрослась, что он готов был заплакать. Потом, когда маленькая машинка, угнанная у русской семьи, еле тащилась посреди нескончаемого колючего леса, раскинувшегося, казалось, на многие тысячи километров, и Белый чувствовал, как, подобно раскаленной магме вулкана, закипает нервозность Черного, севшего за руль, Серый вдруг крикнул:

— Стоп!

Черный ударил по тормозам, Серый велел ему выключить мотор, и гнетущая тишина накрыла эту часть мира.

Серый вышел, полузакрыв глаза, окутанный туманом, ставшим в сумерках цвета индиго. Черный последовал за ним с видимым недоверием, но вдруг Белый увидел, как на лице брата проступила улыбка.

— Выходи! — скомандовал ему Черный.

Белый повиновался и тоже вышел из машины.

Было хорошо размять ноги и почувствовать, как ласкает лицо прохладный воздух сумерек. За дорогой из густого мрака леса слышались тысячи негромких звуков ночной жизни: бегали мелкие грызуны по подстилке из сухих листьев, садилась на ветку хищная птица, полз жук-навозник в поисках материала для лепки.

Белый закрыл глаза: Боже, до чего ему стало хорошо. Что-то в этом лесу говорило в точности на одном языке с его волчьими генами, и это было восхитительно.

И тогда среди запаха ферментации, который витал, невидимый, вокруг них, Белый почувствовал еще что-то: словно фальшивую нотку в концерте симфонического оркестра, легкую обонятельную шероховатость, что-то чуть тошнотворное по контрасту с окружающим его пиршеством для носа. Он понял, что почуяли Серый и Черный: они почуяли их, девку и парня.

До них было далеко, несколько километров, но они были здесь.

Без малейшего сомнения.

Он пошел будить Марианну, которая спала, свернувшись клубочком, на заднем сиденье.

— Мы нашли их, идем.

Марианна застонала, надулась, но из машины вышла.

— Холодно!

— Пройдемся пешком. Тебе пойдет на пользу.

Бросив машину на обочине, они пошли напрямик через лес.

Сырая земля под их ногами была мягкой, как живот старухи. Марианна, ничего не видевшая в этой темноте, то и дело цеплялась ногами за колючие побеги и сухие сучья, спотыкалась и бранилась.

— Дай мне руку, — сказал Белый.

Они шли больше часа. Марианна поначалу сетовала вслух на холод, на неудобные туфли, на нелепость ситуации. Белый слышал, как она бормочет упреки, предупреждения и просто ругательства, но никак не реагировал, только держал ее за руку, и она в конце концов замолчала.

Они шли еще долго, и Белый почти удивлялся, понимая, лес, ночь и погоня за дичью, след которой они чуяли, — все это ему очень нравится.

Он надеялся, что это не в последний раз.

Он обещал себе, что это не в последний раз.

Наконец, когда эта странная северная ночь подходила к концу, став из темно-синей светло-серой, а запах, на который они шли, ощущался теперь четко, как удар сабли, они вышли из леса на опушку широкой поляны.