Лекарь для захватчика (СИ) - Романова Елена - Страница 33

– Вы совершенно точно не носите под сердцем дитя.

Я поднимаюсь, подзываю стоящую в уголке Софи, и она накидывает мне на плечи домашнее запашное платье.

– Вы напишите об этом моему мужу? – интересуюсь.

– Я должен прибыть во дворец уже завтра и лично доложить его величеству о результатах осмотра. Он приедет за вами сам.

Хмурюсь и вижу в глазах мэтра понимание и даже жалость. Он пожевывает губами, не зная, как было бы допустимо поддержать меня. За этот месяц мы стали если не друзьями, то коллегами.

– Я буду счастлив видеть вас в лекарской школе, ваше высочество. Если это будет вам угодно…

– Конечно будет, – киваю я с легкой печальной улыбкой. – У нас еще много дел. Вы расскажите его величеству о результатах наших исследований?

– Непременно.

– После коронации я хотела бы представить ему еще несколько проектов, в которых мне потребуется ваша помощь. Я приглашу вас в Вельсвен.

– Я всегда в вашем распоряжении.

Я подаю ему руку, и он склоняется и прикасается к ней губами, а после уходит, прихватив повитуху, а я обхватываю плечи и задумчиво смотрю в окно. Реиган больше не отвечал на мои письма, голубка всегда возвращалась от него налегке, но мои послания он читал, и его реакция обычно была незамедлительной.

Я опять забираюсь в постель, хотя обычно не позволяю себе валяться до обеда. Сегодня я чувствую себя разбитой – пальцы повитухи будто оставили ожоги на моей коже. Софи сочувственно прикрывает мою ступни одеялом и спрашивает, не угодно ли мне выпить травяного чаю с успокаивающим сбором Асиньи. А мне ничего не угодно. Я добилась невероятного – в этом мире есть первая анестезия, и нам даже удалось ее опробовать. Я прикипела к Рьену, к детворе, которая кидалась ко мне, едва я появлялась в деревне, к семейству Ройсов и работникам сыроварни, к Асинье, которая схватывала на лету все, что я ей говорила. Я не желала уезжать. И мне было не жалко передать все свои знания Финчу и обучить будущих врачей, но взамен я хотела одного лишь – свободы от собственного мужа. Мой мозг усиленно работал, пытаясь найти лазейки. Как человек практичный, я стараюсь понять, как использовать знания себе на пользу. Как признать свой брак недействительным?

Мой супруг не абы кто, а целый император. Я даже заикнуться не успею перед Орденом о разводе. Вспоминаю его слова: «Я выдержу месяц, чтобы быть точно уверенным, что ты не беременна от Герберта Уолша, а потом ты не вылезешь из моей постели, пока не понесешь».

Не вылезу из его постели.

Это не то, что я полагала ждет меня после смерти.

Теперь моя другая жизнь кажется такой далекой. Блага цивилизации, мой любимый аромат от «Шанель», вечно лающая собака соседей – я, кажется, почти забыла все это. А вот скальпель – нет, и ощущение победы над смертью – нет.

Сама не знаю, почему ноги несут меня в старую часовню при Рьене. Здесь все так же много металлических пластинок на ленточках, которые висят над алтарем. Стены кое-где покрылись мхом, пахнет листвой и холодным ручьем. Я неожиданно натыкаюсь на госпожу Ройс, когда она привязывает очередную пластинку к кругу над алтарем.

– Ох, ваше высочество, – лепечет она. – Я сейчас уйду.

Пластинки бьются друг об друга от сквозняка, выуживая приятные «дзынь!», а разноцветные ленточки пестрят.

– Так это все ваши клятвы? – спрашиваю я.

Госпожа Ройс смущенно кивает и протягивает мне пластинку на синей ленте.

– Если вы хотите тоже дать клятву и попросить о чем-то, у меня есть еще одна.

Я, конечно, беру. Почему бы и нет? Разумеется, не верю, но обижать госпожу Ройс не хочу.

– О чем все ваши просьбы? – я тоже тянусь к кругу, чтобы привязать ленту.

– Я каждый день прошу у богов, чтобы они дали Эсмару человека, который вернет мир и процветание этим землям, даст надежду на будущее, – говорит она, а я замираю.

Оглядываюсь, видя, что госпожа Ройс по-старчески медленно бредет к выходу. До меня долетает лишь сладковатый запах ее волос – запах булочек, ванили и меда. У меня сжимается сердце – что за клятву она дала взамен на свою просьбу?

Стискиваю зубы и повязываю свою пластину. Свет из небольшое оконца заливает алтарь, и я чувствую, как трепещет сердце.

____________________________

Упоминание этих пластин дается в главе 8. Пластины из металла продавались в храмах, в часовне можно было молиться богам и просить их о чем-то. Взамен человек давал клятву и навешивал пластину на кольцо.

Глава 22

Соломон Финч

Император входит в кабинет мрачный и суровый, и мэтр Финч подскакивает из кресла и кланяется. Разговор обещает быть неприятным. Соломон Финч понимает это сразу, едва видит темно-синие глаза Реигана Уилберга, в которых плещется страшное раздражение.

– Какие новости, мэтр? – спрашивает он сквозь злую усмешку. – Как себя чувствует моя жена?

Весь месяц император работал, как проклятый. Финч замечает это по легкой усталости, которая сквозит в его голосе.

– Ее высочество чувствует себя превосходно, – отвечает мэтр. – Ваша супруга чиста для вас и способна выносить наследника.

Уилберг вскидывает взгляд. Морщинка между его бровей разглаживается, а раздражение отступает. Кажется, какая-то невидимая струна лопается, и император с выдохом опускается в кресло, сглатывает и укладывает руку на столешницу – рука эта, обвитая венами, жилистая и крепкая, вынуждает Финча испытать странный трепет. Прежде Реиган Уилберг казался ему вспыльчивым, бойким молодым мужчиной, сейчас – матерым зверем. Война его закалила, а смерть отца сделала мрачным и злым. Но было еще что-то… и Финч не мог определить, что именно. Возможно, тоска? Пустота? Или нечто иное, о чем и сам император вряд ли задумывался.

– Ваше величество, мы получили эфир, – неожиданно хрипло признается Финч.

Он думал, что расскажет это иначе, но не вышло. Соломон Финч был слишком потрясен, и даже долгий путь до дворца не сгладил это. Стоило вспомнить произошедшее, и все его внутренности переворачивались.

– … и опробовали его, – произносит мэтр. – Так вышло, что я стал свидетелем операции, и я до сих пор не могу понять, как это возможно.

Взгляд Уилберга поджаривает, словно праведный огонь. Если раньше Финч был уверен, что император безразличен к своей жене, то теперь он был готов биться об заклад, что нет. Совсем нет.

– На самом деле, – продолжает мэтр. – Я восхищен познаниями ее высочества в области врачевания и естественных наук.

Глаза императора – штормовые, умные и проницательные – медленно сощуриваются. Но Финч вдруг продолжает, потому что его жжет изнутри ощущение несправедливости, ведь с каких-то пор он настолько проникся к изгнаннице, что готов защищать ее. До последнего. И это тоже было невероятно, ведь Финч был закоренелым трудоголиком и никогда не испытывал чувств к женщине. Впрочем, и сейчас это было не влечение, а скорее признание иного, более сильного ума.

– Не проходило и дня, чтобы ее высочество не читала книгу или не изучала какой-нибудь вопрос. Рьен преобразился. Дети в деревне обучаются у храмового учителя, работники получают довольствие. Я никогда не видел, чтобы женщина так ловко и грамотно управляла наделом. Староста Брин ежедневно приезжает в замок, докладывая обо всех делах, в которых ее высочество принимает участие, советуется с ее высочеством по любым вопросам. Что касается ее лекарских изысканий, то мы получили эфир, имея изначально лишь вино и железный купорос. Много раз мы терпели неудачу за неудачей, потому что его изготовление требовало обширных и глубоких познаний. Но природу знаний ее высочества я не могу определить, но, несомненно, склоняюсь перед ними. Ваше величество, – и сердце Финча подкатывает к самому горлу, потому что он подходит к краху и сам это знает: – Познания ее высочества необходимы Эсмару. Она невероятная женщина. Ее характер разительно отличается от того, что я знал прежде. Поведение и манеры безупречны. Она ни разу не говорила дурного и ни секунды не провела в праздности.