Изменяя прошлое (СИ) - Журавлев Игорь - Страница 24

Да, конечно, мы поможем мужику, если что: курева, там дешевого, если его на больничку положат, загоним, чайку (не самого лучшего, чего уж там) и… и всё. Нет, если кто наедет на него по беспределу, тоже разрулим (может быть). Или если в ШИЗО заедет, подогреем. Вот только все дело в том, что мужики они на то и мужики, что живут тихо, условия содержания не нарушают, и в ШИЗО или в БУРе, как правило, не сидят. А сидят там как раз блатные. И получается, что весь общак, что собирается, — это все для того, чтобы такие, как мы с Нечем, жили в зоне относительно неплохо, при этом ни хрена не делая. Как вам такая сторона блатной романтики? Мы же мужика, почему в обиду стараемся не давать и от беспредела защищать, создавая для него ощущение справедливости и защищенности? — Да потому что он наш кормилец и поилец, над которым мы про себя смеемся, презирая его. Мы пастухи этого человеческого стада отбросов общества, мы его пасем для себя. Хотели правды? Ну вот она, правда. Может, думаете, мужик этого не понимает? Еще как понимает, мужик ведь не глупее нас. Только вот мужик разобщен, а мы нет, а еще потому, что мы жестко подавляем любое недовольство, иногда подбрасывая и конфетку. Все по древнему правилу: кнут и пряник.

А не будь всех этих ништяков, думаете, кому-то интересна была бы блатная жизнь? После первого же ментовского пресса любой взвоет, просиживать месяцами в буровских камерах с отбитыми почками никому, поверьте, не нравится, как и лишаться свиданок с передачками за нарушения режима или неподчинение требованиям администрации. Вся «идейность блатного мира», поверьте, выветривается очень быстро. И поэтому не сильно-то мужики при всех плюсах, стремятся в блаткомитет, минусов тоже хватает. Да и не все мы равны, как это провозглашается на словах, есть и своя иерархия. И поэтому, кстати, если кто из блатных и знает что друг за друга, то молчит. Почему? — Да потому что у самого не все чисто за душой, и если начнешь копаться в грязном белье другого, то нет никакой гарантии, что не всплывет твое собственное грязное белье. Потому мы друг другу братья, что все мы одна компания паразитов, удобно устроившаяся на мужицкой шее, свесив ножки и рассуждая вслух о понятиях, в душе же каждый, особенно у кого опыта побольше, срать на них хотел. Если никто не видит, конечно. А потому прав Нечай, что это я жмусь как целка, пытаясь обмануть самого себя? Если для достижения цели надо предотвратить преступление, сдав ментам преступников, то, что же меня останавливает? Уж не то ли, что я и сам преступник? Ха, и еще раз — ха.

К тому же это сейчас я матерый преступник, а тогда, в свои пятнадцать, я был просто малолетним идиотом, абсолютно ни в чем ничего не понимающим. И как все малолетние идиоты, естественно, считал, что я знаю о жизни всё, причем, гораздо лучше взрослых. Вот тот же Микроб, которому было уже восемнадцать, он, не сомневаясь, сдал меня, своего подельника и друга. А почему он так сделал? Да потому что такой же дурак был, поверил ментам, что это облегчит его вину, и суд это учтет. Он думал о себе, а не обо мне, хотел спасти свою шкуру, а на мою шкуру ему было насрать. Вот только он еще не знал, что суд все эти чистосердечные признания никогда не учитывает, вообще никогда! Суду наплевать, сотрудничал ты со следствием или нет, он судит не за это, а за то, что ты совершил. Зато ментам, тебя, дурака, раскрутившим, от этого самая прямая польза: они раскрыли преступление, и, может даже, получат премию, разопьют пузырь, и над тобой, дебилом, посмеются.

И какой вывод из всего этого? Он прост: если надо сдать преступников для изменения своей судьбы, просто сдай их и забудь. Именно это и имел в виду Нечай, удивляясь моей наивности.

Я хмуро посмотрел на него и спросил:

— Сам-то хоть понял, что надо делать тебе?

Нечай почесал в затылке, посмотрел в потолок, подсказки там не нашел и честно ответил:

— Не совсем.

И тут же подхватился:

— А ты что, знаешь?

— Знаю, — пожал я плечами, — только то, что менять надо свою судьбу, а не судьбу отца.

— А разве смерть отца не изменила мою судьбу? — тут же парировал Нечай.

— Изменила, конечно, — вздохнул я. — Но ты же видишь, что это так не работает.

Мы еще помолчали, прихлебывая чай, я с конфетами, Нечай с вареньем, потом я достал прибор.

— Метнешься еще разок? — понимающе мигнул кент.

— Метнусь, — подтвердил я. — Не Сурка же ждать?

— Сдашь дружков? — прищурился Нечай.

Я прищурился и с наглой улыбкой посмотрел на него:

— Совсем сдурел, что ли, старый?

И Нечай так же нагло улыбнулся в ответ.

***

Июнь 1979 года.

Весело болтая, мы шли мимо школы, с одной стороны, и школьного сада, с другой. Я смотрел на лица моих приятелей, а на душе было темнее тучи. Да, никто из них не был мне никогда настоящим другом (с возрастом я пересмотрел свои представления о дружбе): просто приятели юности, с которыми весело проводили время. Да, расставшись после моего отъезда на учебу, я с ними не общался больше, практически никогда. И даже вернувшись всего-то через учебный год, больше с этой компанией я не тусовался. Жизнь у каждого из них сложилась по-своему, кто-то, как Микроб, сядет всего через несколько дней, кто-то, как я, сядет позже совсем за другие дела, а кто-то не сядет никогда. Многие из тех, кто идет сейчас со мной рядом, уже давно умрут к тому времени, когда Сурок изобретет свой прибор. Все же, шестьдесят лет в России — это почти предельный возраст для мужчин. Мужчины и во всем-то мире живут, в среднем, на десять лет меньше женщин, а у нас, как я буквально вчера прочитал на сайте Росстата, за последние полвека — то есть, как раз за большую часть моих лет, продолжительность жизни мужчин колебалась в среднем от пятидесяти восьми до шестидесяти семи лет.

Кстати, раньше мне казалось это несправедливым, но насмотревшись на одинокую жизнь отечественных старушек, больных тем, этим и еще вон тем, решил, что это даже хорошо, что мы не доживаем до этих старческих проблем. Ну ее к Богу, эту стариковскую жизнь, я и в свои-то шестьдесят, несмотря на то что еще относительно крепок, нет-нет, да задумываюсь о том, что в принципе жить дальше-то и незачем. Нет ничего такого, что я еще не понял бы об этой жизни, да и стремиться не к чему. Потерялся смысл… К тому же крепок я лишь относительно, нет во мне уже той энергии жизни, которая сейчас бурлит вот в этом молодом теле. Да-а-а, в молодости, как я это вижу сейчас на контрасте, жизнь совершенно другая: все ярче, дышится легче, запахи насыщенней, вкус потрясающий — просто жить хочется. К моим годам все постепенно потускнело, и лишь вернувшись, я понял, насколько все во мне изменилось к худшему в плане качества жизни — не столько даже внешнего, сколько внутреннего. Когда вновь очухиваюсь в старом теле, словно из яркой, светлой, теплой и солнечной весны попадаю сразу, без перехода, в холодную, сырую и дождливую осень. Такая тоска внутри разливается, что словами не передать.

Я глубоко втянул ноздрями воздух моей юности и вновь оглядел приятелей. Если все произойдет так, как было в последний раз, то преступников будет двое: Микроб, который меня сдал ментам, не задумываясь, и Джин, скорее всего, почему-то мне так кажется. Он самый смелый и, понятно, самый глупый из всех них. Посмотрим, насколько я прав.

Кто они мне? — Так, ненадежные приятели, как я уже знаю, готовые в любой момент предать. Всех не проверял, конечно, но судя по тому, что никто из них Микроба потом не осудил, а меня не поддержал, сами они из того же теста, что и этот гондон с усами. Из-за этого с ними потом и не ходил больше. Так с чего мне их жалеть?

«Но они же люди, со своей судьбой, которую ты сломаешь» — крикнул во мне некто неопознанный. «Подожди, — ответил я незнакомцу, ничуть не удивившись, — не кипешуй, давай разберемся. Они собираются ограбить людей и пропить их деньги, так?». Тот, кто внутри, проворчал что-то неразборчивое. «Так, — удовлетворенно повторил я. — Но разве не долг нормального человека предотвратить преступление?» — «Мудак» — коротко резюмировал внутренний голос и замолчал.