Великий диктатор. Книга третья (СИ) - "Alex Berest" - Страница 47

— «Сашина каша»! — объявил я и в очередной раз мысленно повинился перед Сергеем Михалковым, и приступил к чтению стихотворения, которое первый раз наизусть выучил ещё в старшей группе детского садика моего первого мира.

Живет на свете Саша.

Во рту у Саши каша —

Не рисовая каша,

Не гречневая каша,

Не манка,

Не овсянка

На сладком молоке.

С утра во рту у Саши

Слова простые наши —

Слова простые наши

На русском языке.

Но то, что можно внятно

Сказать для всех понятно,

Красиво,

Чисто,

Ясно, —

Как люди говорят, —

Наш Саша так корежит,

Что сам понять не может:

Произнесет словечко —

И сам тому не рад!

Он скажет:

«До свидания!»

А слышится:

«До здания!»

Он спросит:

«Где галоши?»

А слышно:

«Это лошадь?»

Когда он вслух читает,

Поймешь едва-едва:

И буквы он глотает,

И целые слова.

Он так спешит с налета

Прочесть,

спросить,

сказать,

Как будто тонет кто-то,

А он бежит спасать…

Он может, но не хочет

За речью последить.

Нам нужен переводчик

Его переводить.

Едва стоило мне закончить декламировать этот стих, как зал взорвался рукоплесканиями. А великий князь, искренне улыбнувшись, потрепал меня по плечу и, протянув руку для пожатия, произнёс:

— Великолепные стихи. Благодарю вас, Матвей Матвеевич.

После чего, развернувшись, почему-то покинул церемонию, выйдя в боковую дверь, а я вернулся на место, по пути отвечая на рукопожатия и благодаря за добрые слова о прочитанном мною стихотворении.

— Ну ты и даешь. Сегодня же отобью этот стих телеграммой в редакцию, — зашептал мне Ээро Эркко, стоило мне приземлиться на свой стул. — Или на финский сначала переведёшь?

— Не, дядь Ээро. Давайте на русском.

Это был ещё один сложный стих, который ну никак не хотел у меня переводиться. Вернее, он переводился, но в нём менялся смысл. Совсем как со стихотворением «Чистописание». С переводом которого я промучился целый год. Как будто Сергей Михалков заложил в свои стихи какие-то антипереводческие чары.

Тем временем, пока я предавался размышлениям и рассматривал золотую медаль с профилем великого литератора, награждения продолжились.

Правда, теперь, в отсутствие великого князя, награждал номинантов Анатолий Фёдорович Кони. Половинная премия по пятьсот рублей и золотые медали достались Бунину и Куприну. К моему удивлению, Иван Алексеевич и Александр Иванович не стали произносить никакой ответной речи и никто на этом не настаивал. Или великий князь так надо мной пошутил, или подобная привилегия позволялась лишь полным номинантам.

— А почему Бунина и Куприна награждает Кони, а не Константин Константинович? — спросил я тихо у своего ректора, как у более подкованного в столичных делах.

— В этом году великий князь написал очень жёсткий отзыв о сборнике стихов и рассказов господина Бунина и вычеркнул того из списков награждаемых, — так же тихо пояснил мне дядя Карл.

— А как же? — я недоуменно показал глазами в сторону подиума, где Бунин и Куприн раскланивались с залом.

— Баллотировка номинантов осуществляется голосованием. Естественно, Константин Константинович был в меньшинстве. И по решению Кони Бунина вернули в список. Вот он и злится теперь так.

— А как меня выбрали?

— Тебя, внёс в список сам император, — подмигнул мне ректор. — Против его императорского величества даже такая неоднозначная фигура, как Анатолий Фёдорович Кони, ничего не может поделать. Давай потом об этом поговорим. Здесь слишком много посторонних ушей.

Вот уж действительно — неоднозначная фигура, размышлял я о личности Анатолия Кони, продолжая наблюдать за тем, как тот награждает следующих в списке. Мне вспомнилось, что именно этот человек был судьёй на процессе Веры Засулич, стрелявшей в петербургского градоначальника Фёдора Трепова, и вынесший террористке оправдательный приговор по заключению присяжных. А сейчас он — сенатор, академик и обер-прокурор уголовного кассационного департамента. Сразу видно как прогнила власть в империи.

— Матти, ты что, заснул? — вывел меня из размышлений о политике голос Ээро Эркко. — Иди, приглашают всех для общего снимка.

Фотограф, который делал общий снимок, поставил меня посередине композиции. По разным бокам от меня встали Бунин и Куприн, а возле них и оставшиеся шесть номинантов. Рядом с Буниным расположились три дамы, награждённые почетными отзывами: Ольга Николаевна Михайлова, Анна Николаевна Величковская и Вера Ивановна Рудич. А рядом с Куприным — трое мужчин: Георгий Северцев-Полипов, Владимир Шуф и господин Айхенвальд, имя которого я не запомнил.

И на этом церемония награждения закончилась. Всем присутствующим чиновники академии раздали пригласительные билеты на вечерний банкет в ресторане «Палкин», и народ потихоньку потянулся на выход.

……

— Нет, ты представляешь, подходит ко мне этот жирный «куллин луткуттайа» и предлагает сто рублей за нашего Матти! Поделитесь вашим мальчиком на часик! Пусть он нам стихи почитает и споёт! А я стою, как дурак, и не могу понять, что от меня хотят. А он деньги мне протягивает и предлагает привести Матти в зелёный кабинет. И тут я уже всё понял, и такая меня злость взяла, что я особо и не помню что там было, — почти орал Ээро Эркко когда мы в срочном порядке покинули ресторан на таксомоторе.

— Ну, батенька. Старопалкин — это основное место сбора местных тёток. Оно и не удивительно, что эти жопошники положили глаз на нашего протеже. Он же сколько раз на сцену выходил свои стихи читать и петь? Сколько, Матти?

— Эээ, четыре раза, — промямлил я, пребывая почти в полном ступоре от произошедшего.

В отличие от своих старших товарищей, я пил исключительно шампанское. Но уже подзабыл насколько коварна эта шипучка и, быстро опьянев, с удовольствием выходил на сцену, чтобы прочитать очередное «своё» стихотворение, когда литераторы затеяли поэтический батл. А уж когда Ээро Эркко похвастал, что это я «написал» «Госпожу удачу», так ещё и петь пришлось. Причем, аккомпанировать тоже пришлось самому. Благо, на сцене ресторана стоял отличный рояль.

— Вот. Четыре раз. Мы же не одни были в заведении. Академия в очередной раз проворовалась и снять ресторацию полностью не смогла. Вот вам и результат. А Матти у нас парень красивый и видный. Вот и привлёк внимание. Так что ты, Ээро, правильно поступил, что сразу тому толстяку в ухо дал.

— Надо было пистолет с собой брать, — озвучил я пришедшую мне неожиданно пьяную мысль.

— Какой пистолет? — удивился Карл Нюстрём.

— Ну, с которым я был на награждении, а затем оставил его в квартире.

— Ты всё награждение был с пистолетом? — почти в один голос воскликнули мои сопровождающие.

— Ну да. А куда я его девал бы? Мы же сразу с вокзала в академию наук поехали.

— Ой я «инва» (дебил), — схватился за голову Ээро Эркко. — Это я виноват. Слишком хорошо мы вчера посидели, вот и вылетело из головы, что этот малолетний диктатор повсюду с собой оружие таскает.

После слов дяди Ээро наступила относительная тишина, нарушаемая рёвом плохо отрегулированного движка четырёхместного французского автомобиля «Панар-Левассор» и звуками большого города.

— Ладно. Всё хорошо, что хорошо кончается, — подвёл итог мой ректор. — И в столицу съездили, и премию получили, и даже в кабаке подрались…

Но на этом наши петербургские приключения не закончились. На следующий день, выспавшись и позавтракав, мы получили приглашение на обед от генерал-губернатора.

Леопольд Генрихович принял нас в своём столичном особняке. Первым делом я избавился от ящика с пулемётом, переложив груз ответственности со своих плеч, а затем просто сидел и слушал разговоры старших. И только один раз пришлось принять участие в беседе, прочитав стих «Сашина каша».