Курсант. На Берлин 2 (СИ) - Барчук Павел - Страница 21

Коле было восемь лет, когда он заблудился в лесу. Смех один, сын лесника и заблудился. Отец узнает, выпорет вожжами так, что спать на животе придётся всю неделю. Поэтому когда Коля, в то время носивший фамилию Разинков, понял, что не может сообразить, в какую сторону идти, чтоб выбраться к отцовской сторожке, он испугался. Причем, испугался не приближающегося вечера, хотя в их краях темнело быстро, а леса такие, днем потеряться можно, он испугался батиного гнева. Проще стаю голодных волков встретить.

Отец у Николая был суровый. Никогда Коля не видел его улыбки и не слышал от него доброго слова. Но зато Коля очень хорошо научился определять состояние бешенства, которое появлялось у родителя из-за выпитого самогона, чудесным образом возникавшего в сторожке после каждой поездки в село.

Николай Митрофанович Разенков был хорошим лесником. Тут, конечно, ничего не скажешь. Он охранял вверенный ему обход, отлично знал границы своего обхода, тщательно уберегал его от захвата, перенесения меж, от пожа­ров, допускал рубку леса только по билету от лес­ничего, строго соблюдал порядок пользования лесом, пресекал незаконный выпас скота, порубку, охоту. О любых нарушениях Николай Митрофанович сразу же доносил объездчику или лесничему. Он хорошо выполнял свои обязанности. Но вот с семьей…

Тут, прямо скажем, не задалось. Братья и сестры маленького Коли умирали в детстве от всевозможных хворей. Коля тоже должен был умереть. Так говорила его мать, маленькая, высохшая, забитая жизнью и крепкой, суровой рукой отца, женщина. Но Коля выжил. Он цеплялся за свою жизнь, как оголодавший от долгих скитаний спутник за корку плесневелого хлеба. Так было и в тот раз, когда мальчик заблудился в лесу.

Почти сутки он бродил между деревьев, упорно пытаясь найти верное направление. Однако, ничего не получалось. Будто его нечистая сила водила кругами.

А ночью, когда Коля устроился для сна под большим, старым деревом, пришел волк. Молодой, неопытный. Будь это матёрый зверь, вряд ли Коля остался бы жив. Тем не менее, волк решил, что Коля — враг. Голоден ли он был? Скорее нет, чем да, но все равно напал.

Николай Николаевич и сейчас, спустя много лет, хорошо помнил ощущение, которое испытал тогда. Саму схватку почти забыл, а вот ощущение помнил. Жажда жизни. Выстоять любой ценой. Вроде бы, он рвал того волка зубами. Рычал, не хуже самого зверя, и рвал. При этом ухитрился схватить палку, а потом воткнуть ее волку в морду. Это все было словно в каком-то тумане.

Утром Коля вернулся домой. Волка он тоже притащил.

Отец не сказал ни слова. Взял вожжи, как и боялся Николай, а потом выдрал его. За то, что шлялся неизвестно где. На мертвого зверя батя даже не глянул.

Все изменилось в 1917 году. Коле исполнилось уже девятнадцать. Он должен был принять отцовскую должность и отцовские обязанности. Другого варианта даже не рассматривалось. Колю уже зачислили на службу и он почти три года помогал отцу. Матери к тому моменту не стало. Она умерла. Высохла окончательно. Сейчас Николай Николаевич даже не смог бы назвать дату ее смерти. Это произошло как-то тихо, незаметно. Просто однажды отец взял лошадь, запряг ее в телегу, положил туда завернутое в холщевину тело и уехал в сторону села.

Революция изменила все. Когда в их глубинке стало известно о смене власти, отец, который по-прежнему был крепким и суровым, пожал плечами.

— Паны дерутся, у простого лю́да только чубы горят. Не наше это дело. Пусть там сами разбираются. Нам есть, чем заняться.

Но именно в тот день Коля вдруг понял, пора уходить. Нутром почуял, этот ветер перемен принесет ему что-то очень важное. Поэтому ночью, пока отец спал, Николай тихо выбрался из дома, прихватив материн крест, который лежал завернутым в грязную тряпочку за иконой, и направился в сторону ближайшего города.

Крест был золотым, украшенным каменьями. Коля понятия не имел, откуда у матери столь дорогая, столь неподходящая ее жизни вещь. Пару раз, еще когда матушка была жива, в отцовских речах проскакивали слова о том, что могли бы ее родичи и посерьезнее должность ему предложить, но подробности всегда оставались Коле неизвестны.

В городе, до которого Николай добирался почти неделю, встал вопрос, чем заняться. Но тут же быстро отпал. В народе царила револю­ционная эйфория. Измени­лась психология людей, оказались обнажены их самые низменные черты характера человека. Это было время грабе­жей под видом революцион­ных экспроприаций, разгула преступности под видом мести эксплуататорам-мироедам. Всюду появлялись всевозможные комитеты с явной претензией на власть и распределение ресурсов. Вот тут Коля и нашёл свое место. Он стал частью организации, которая в новых реалиях решала очень многое, если не все.

Николай Николаевич поступил на службу в ВЧК. Ему очень уж нравилось название. Борьба с контрреволюцией и саботажем — вон, какое важное дело делают товарищи. А еще ему нравилась власть, которую давала новая служба.

Сказать по совести, Коля в тот момент читал и писал с трудом. Отец всегда считал образование ненужным и даже опасным. Вольнодумство, оно только от знаний идет. Все, что нужно уметь, это составить сухой отчет для начальства. А то и без него можно обойтись. Поднялся, к лесничему съездил да отчитался.

Но на новом месте Николай сие недоразумение исправил. Он знал, ему нужно соображать лучше всех, а тут без знаний никуда. Новые времена открывают новые перспективы.

Потом, после того, как в 1922 году ВЧК упразднили, Николай перешел в ГПУ при НКВД РСФСР. Там он и познакомился с Игорем Николаевичем Бекетовым. Они буквально нутром почувствовали друг друга. Почувствовали родственность душ. В том смысле, что Бекетов был…

Пожалуй, можно сказать, что Бекетов имел фантастическое, шакалье чутьё. Он точно знал, куда, когда и на чью сторону перейти. Он заведомо, холкой чувствовал приближающиеся проблемы или опасность. На высокие посты Игорь Иванович не рвался. Он тихонечко двигался в задуманном направлении, стараясь лишний раз не привлекать внимание к своей персоне. Ненужное внимание. Но зато в рядах высшего эшелона товарищ Бекетов слыл крепким, верным революции, надёжным человеком.

Николай стал правой рукой Игоря Ивановича. Только не гласной, неофициальной. Бекетов высоко оценил волчью натуру Коли. Оценил и хорошо этим пользовался. Многое было в поошлом. Всякое. Конечно, больше такого, о чем лучше не то, чтоб в слух не говорить, лучше даже и не вспоминать наедине с самим собой.

А потом, в какой-то момент, Николай Николаевич понял, что перерос роль мальчика на побегушках. Тем более от этих «побегушек» с каждым годом до сумы да до тюрьмы оставался один крохотный шаг. И это еще хорошо, если так выйдет. Можно сразу, минуя оба этапа, в земельку прилечь. Потому что если где-то ошибется Бекетов, расплачиваться за эту ошибку будет Николай Николаевич.

Ну а потом… Началось все с пацана. Вернее, не совсем так. Пацан-то появился гораздо раньше. В тот день, когда Николай случайно убил его мать.

Арест должен был пройти без проблем. Женщина — из бывших дворян, супруга дипломата, что там ждать? Пойдёт, куда велено, как миленькая. Но она вдруг решила сопротивляться. Николай толкнул ее в тот момент, когда Марина Леонидовна Витцке его натурально укусила. За руку укусила!

Вот и поди ж ты, говорят нежные они, ранимые. Черта-с-два! Увидела часы своего мужа, как с ума сошла. Превратилась в дикую кошку. Ну так оно и вышло. Николай всего лишь резко оттолкнул дамочку, а она возьми, да ударься головой о стол.

Бекетов рвал и метал. Там ведь какое дело вышло… Сергей Витцке считался когда-то другом Игоря Ивановича. Однако дружба дружбой, а когда на кону кое-что важное, так и мать родную продашь.

Сначала Николай не знал, что настолько сильно зацепило Бекетова. А его и правда зацепило. Ходил темнее тучи.

Сначала Витцке отказался идти на диалог. Более того, во время беседы с Игорем Ивановичем чем-то бывший друг ему пригрозил. Чем? Клячин на тот момент не знал. Правда, он и сам тогда еще Клячиным не был, оставался под своей, родной фамилией. Сменил ее позже, когда пришлось в одной операции принимать участие.