Постфактум. Книга вторая (СИ) - Королевский Дмитрий - Страница 52

— А почему нет, — пожал плечами парень, указал рукой на небо. — Там хоть жизнь есть, вон и птицы какие-то летают.

— Невесть какая, но есть, — согласился гмур, внимательно оглядывая панораму за гранью, спросил: — Этот кусок реальности ничего вам не напоминает?

— Это уж точно наш мир, тут сомнений нет, — констатировал Илья. — Только какая его часть — неизвестно.

— Да какая разница, — в голосе Ясмины сквозило отчаянье. — Это всё неправильно! Эти куски миров как будто слепили этим розовым клеем… так не должно быть…

— Тише, успокойся, — Илья взял её ладошку в руки, посмотрел в глаза. — Мы знаем, что это неправильно и что так не должно быть. Но вспомни, разве всю твою жизнь было иначе…

— Ребятки, у меня для вас сюрприз, — взволнованный голос Годогоста прервал разговор молодых людей, они озадаченно посмотрели на него.

— Что опять⁈ Не много ли сюрпризов за несколько минут? — устало поинтересовалась девушка.

— Ну же, сударыня, не стоит отчаиваться, твоему милому личику не идёт быть хмурой, — ободряюще произнёс гмур, доставая из-под кольчуги цепочку с ключом, объявил радостно: — Мой ключ предупреждает об открытии портала!

— Так, давайте возвращаться! Сдался нам этот клочок лета с рекой! — заликовала смуглянка.

— Наш портал в овраге слишком далеко отсюда, ключ не почувствует его, — уверенно произнёс маг-самоучка и показал рукой на реку: — А я говорю про этот.

В нескольких десятках метрах над рекой кружилась искрящаяся взвесь.

— Искр точно не было, я бы увидел, — с сомнением произнёс Илья.

— Конечно, не было, всё случилось буквально сейчас!

— А к чему такая радость, мы же не знаем, куда он ведёт? — недоумённо спросила Ясмина.

— Ну, во-первых, признаюсь, несмотря на всю мою браваду, кошки так и скребли на душе, сомневался я в своём ключике. Уж слишком место это необыкновенное, — признался гмур, посматривая на искрящийся над водой воздух. — А во-вторых, нам ничего не мешает провести разведку, помнишь, как ты отправила в другой мир стрекозу? — маг сделал паузу, ожидая согласный кивок девушки, и продолжил: — Живность в этом куске мира водится, вот и узнаем, куда ведёт этот магический проход.

— Да сколько можно трепаться уже! Согласен по всем пунктам с тобой, Годогост! — Илья быстро подошёл к краю расщелины, и, стоя на одной ноге, второй потянулся вниз.

— Может, не надо это трогать…

— Мягкая и эластичная поверхность, и тепло от неё идёт, — не слушая возражения девушки, прокомментировал Илья, обернулся, подмигнув Ясмине и прыгнул вперёд со словами: — Первый пошёл!

* * *

Он спал так долго, что металлические детали, проглядывающие сквозь повреждённую и так не восстановившуюся бурую шкуру, покрылись ржавчиной. Его задача, его миссия — убивать людей стала невозможной, и умный процессор отправил кибернетического монстра на покой. Он же и разбудил, когда чуткое природное обоняние, усиленное встроенными имплантами, сообщило о возобновлении основной задачи.

Русь-М не знал, как попал сюда и почему мир вокруг обрёл рамки, превратился в мешанину из клочков земли с разной природой и погодными условиями. Но это и не очень заботило его самообучающийся искусственный интеллект. Хотя потеря основного задания привела к небольшому сбою, в результате которого пострадал ближайший лес.

Две лапы медведя, одна механическая с остатками плоти и шерсти, другая на вид совершенно обычная, появились из устроенной в развалинах берлоги.

Зверь высунул морду в солнечный день и, предвкушая удовлетворённость от возможности исполнить своё предназначение, зарычал.

«Марафон»[42] длился несколько месяцев подряд, сколько точно — никто из двоих, находящихся в пустой заросшей пылью и мусором квартире, сказать не мог.

Иван «оживал» после вчерашнего веселья медленно и мучительно. Его тошнило, а глаза, едва он пробовал их открыть, резал нестерпимо яркий солнечный свет. Квартира, за год превратившаяся в притон, располагалась с солнечной стороны. А жалюзи, мало-мальски спасающие от прямых лучей, валялись на грязном, усыпанном окурками и сухими мухами подоконнике. Вернуть их на место, вставить в крепления — не было сил и времени. Рука нащупала полупустую пластиковую бутылку. Иван сделал несколько глотков. Тёплая затхлая вода не принесла облегчени. Ему снова захотелось блевануть. Он сел, едва сдерживая позывы, потёр обеими руками заросшее щетиной лицо, открыл слезящиеся глаза.

Дежавю? День сурка? Как правильно назвать это состояние, в котором он пребывал?

Яна спала в одних трусах, по её маленьким аккуратным грудям, которые почти исчезли на высохшей до синевы рёберной клетке, ползала зелёная муха. Из гнойных ран на ногах девушки сочилась густое кровавое «пюре», стекающее на замызганный матрас, на котором они спали вот уже полгода.

«Плохо дело. Янка совсем сдала, — осматривая жену, подумал Иван. — Скоро и Гошан перестанет к ней ходить, что тогда делать ему, ведь покупать что-то самостоятельно у него нет средств. Ну, ничего, как там говорилось в одном стишке: если есть у бабы рот, значит баба не урод… ага… что-то вроде этого. А ртом Янка умеет вытворять такое…»

Поток мыслей прервал осторожный стук в дверь. Кто это может быть? Сколько сейчас время? Утро? Хотя, судя по жару снаружи, уже наверняка обед.

Он потянулся к мобильнику — разряжен. Взгляд на стену, там, где когда-то висели подаренные на свадьбу часы — более яркое пятно обоев. Чёрт, вот засада!

Иван, кряхтя и чертыхаясь, словно ему было не двадцать пять лет, а все шестьдесят, поднялся на трясущиеся от слабости ноги. Тело болело, «колодец»[43] в паху, которые сутки не давал покоя, саднил и сочился кровью. Он вышел из спальни, запнувшись в проёме о мягкую игрушку, и едва не упал.

Что она тут делает? Кто бросил на дороге хренова домовёнка? Разве он не выбросил все игрушки и детскую одежду, когда их единственную дочку Анютку забрали в детдом? Не хотел, чтобы что-то напоминало о ней. Не хотел, чтобы совесть грызла его изнутри. Способ так себе, но вкупе с очередной дозой действовал безотказно.

«Малец» или «Мелкий», как-то так называла дочка этого лохматого чудика с носом картошкой и маленькими ножками-ручками. Иван отпихнул покрытой гнойными струпьями стопой «мягкое препятствие» и подошёл к двери, тяжело облокотился на неё, заглядывая в мутный глазок.

— Кто? — слабо выдавил он из себя.

— Открывай, у меня есть!

Голос Гошана звучал бодро: вмазаться,[44] сучёныш, успел.

Иван щёлкнул замком, в тот же миг дверь открылась, он едва не упал на входящего.

— Эй, ты чего, бедолага! — низкорослый лысый Гошан придержал падающего товарища. — Совсем хреново? Ну ничего, сейчас поправишься.

Гость зашёл в дом, сам закрыл дверь на внутренний замок и, проходя в спальню, раздражённо сказал:

— Чего на звонки не отвечаешь, я всё утро надалбливаю, и ни хрена никто не отвечает!

— Телефон сел, — вяло пояснил Иван, следуя за гостем.

— А Янка что, так и не вставала? — удивился Гошан, присаживаясь на матрас.

— Нет, до сих пор убитая. Что за беду[45] ты нам вчера притащил, я таких первоклассных вольтов давно не ловил?

— Слышь, Ваньша, а она не завяла[46]? — игнорируя вопрос, спросил лысый, внимательно осматривая молодую женщину.

— Да ты чё, сопит же, слышишь? Да и бормотала что-то недавно.

— На, бадяжь на всех, — Гошан извлёк из кармана маленький синий свёрток.

В начале отношений секс был страстным и чувственным. Совместное употребление наркотиков стократно усилило ощущения. Занятие любовью без «допинга» стало скучным и неинтересным, а вскоре дурман затмил собой всё, и они полностью потеряли друг к другу какое-либо сексуальное влечение. Стали обычными соупотребителями[47].